Олег Волховский – Четвертое отречение 1 (Апостолы) (страница 18)

– Мы поехали в Вену, как вы приказали. А там мне стало плохо во время мессы в соборе святого Штефана. Но это, наверное, не важно?

– Все важно. В какой момент тебе стало плохо?

– Во время евхаристического канона, когда священник поднял Святые Дары над алтарем, преклонил колено и произнес: «Accipite…»

– Не надо! Я понял. Я уже запретил евхаристию во всех подвластных мне странах. Вы должны были творить ее в воспоминание мое. Но я здесь, с вами. И теперь это похороны живого! Еще бы вам не становилось плохо от такого действа! – он вздохнул. – Ладно, продолжай!

И я поведал ему о знакомстве с Якобом, вечеринке в Мёдлинге и аресте.

– Ну, дальше вы знаете, – заключил я.

Господь кивнул.

– Господи, – робко поинтересовался я. – Вы хотели объяснить нам насчет татуировок.

– Ах, да! Пьетрос, дай мне руку. Правую.

Я подчинился. Господь ласково взял мою руку и медленно провел по ней ладонью от запястья до кончиков пальцев. Когда он убрал руку, я увидел на тыльной стороне своей ладони все тот же трехлучевой знак, но на этот раз черный и похожий на татуировку.

– Что это? – испуганно спросил я.

– Я уже объяснял. Это Знак Спасения. Я отмечаю им тех, кто достоин Нового Мира и Новой Земли, тех, кого я беру с собой в свое царство. Помнишь Апокалипсис? Да, нет, не помнишь, конечно. «И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго16». Это та самая печать. Радуйся, Пьетрос, ибо ты избран! Радуйся и ты, Марк! – я посмотрел на руки Марка. У него был тот же символ. Мне стало легко и радостно, и я благоговейно взглянул на Господа. Он улыбнулся, а потом вдруг стал серьезен. – Но не обольщайтесь, друзья мои. Знаки могут и исчезнуть. Это значит, что вы погибли. Вы живы, пока есть знаки на ваших руках. Храните их, следите за ними. Они – ваше спасение!

Я зачарованно смотрел на Господа, на его одухотворенное лицо, тонкие черты, сияющие глаза. Почему-то мне хотелось плакать. Говорят, это называется «умиление». Возможно, слезы уже текли по моим щекам. Я склонился и поцеловал ему край одежды. Он погладил меня по голове. Я взглянул на Марка. Кажется, он был в таком же состоянии.

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору к себе. Здесь толпилось много народу, и у всех на руках были такие же знаки. Теперь я их видел и улыбался их обладателям, как своим.

Здесь, в Леопольдовском корпусе, Господь написал несколько ультиматумов. Правительствам европейских держав предлагалось добровольно признать власть Эммануила. Иначе их постигнет участь Польши, Чехии, Словакии и Австрии, стран, уже подвластных Господу.

«Это вопрос времени, – писал он. – Тот, кому власть принадлежит по праву, и праву первому и единственному, не может не стать царем – он царь от века. И я забочусь только о том, чтобы это произошло без крови и страданий. Вашей крови! Ваших страданий! Подумайте об этом и покоритесь!

Австрия. Вена. Эммануил Спаситель».

Филипп только смотрел на это полными ужаса глазами и качал головой.

– Господи! – наконец не выдержал он. – Это безумие! Невозможно вести войну на десять фронтов.

Господь откинулся на спинку кресла, отложил бумагу и светло посмотрел на него.

– Филипп, в какой мы стране?

– В Австрии…

– Вот именно. Я все сказал.

Марк стоял рядом и тоже смотрел на Господа с некоторым недоверием, но не возражал.

Не прошло и недели, как мы выступили с войсками к границе Германии. Мы, то есть Господь, я, Марк и Филипп, ехали в джипе по отличному австрийскому автобану рядом с колонной танков. Вдоль дороги тянулись невысокие горы, поросшие сосновыми лесами, в долинах лежали туманы, белые, как облака. И я подумал, что только в таких таинственных местах могли быть созданы великие элегии и легенды об эльфах и гномах.

Однако мои друзья были настроены далеко не романтично.

– Так не ведут войну! – наконец решился высказаться Марк и с упреком посмотрел на Эммануила.

– Почему? – с невинным видом спросил тот.

– Нас просто разбомбят. Они пошлют авиацию, и за полчаса от нас останется мокрое место. Не было никакой подготовки. Аэродромы противника не уничтожены! Нужно было ликвидировать хотя бы основные стратегические объекты.

– Он всегда так воюет, – махнул рукой Филипп.

– Ну и что, безуспешно? – поинтересовался Эммануил.

– Это не занюханная Польша!

– Посмотрим. Кстати, Пьетрос, а ты как считаешь? Я неправильно веду войну?

– Я не военный, но по тем отрывочным сведениям, что я еще помню с университетских лет и по логике вещей – они правы. Лучше сбрасывать десанты на стратегические точки, и только после артподготовки. Война с линией фронта требует огромных ресурсов и приводит к слишком большим жертвам. Даже, если удастся победить – это будет пиррова победа. По крайней мере нас так учили, хотя это не было моим любимым предметом.

Господь покачал головой.

– Это не обычная война. И мне нужно всегда быть со своей армией. Только в этом случае мы добьемся успеха.

Послышался гул, и над лесом появились немецкие штурмовики. Много, очень много. С таким флотом можно было уничтожить три армии Эммануила. Филипп побледнел и укоризненно посмотрел на Господа. Марк сжал губы.

Но Эммануил улыбался спокойно и уверенно и, как ни странно, мне почти не было страшно. Он поднял руку и раскрыл ладонь, словно поддерживая невидимый груз.

Снаряды разорвались веером вокруг нас, словно оттолкнувшись от чего-то в воздухе над нами, слишком далеко, чтобы нанести вред. Только глубокие воронки обезобразили таинственные германские горы.

– Медленнее, медленнее, – приказал Эммануил шоферу и встал в машине, как живая цель. Но вражеские летчики словно ослепли. Снаряды летели куда угодно, но только не в нашем направлении. Было еще несколько налетов, и с тем же результатом. Нет, летчики не ослепли. Зато сошли с ума законы физики, и бомбы летели вовсе не туда, куда им велел закон всемирного тяготения и системы наведения.

Я посмотрел на Эммануила.

– Я властен над собственными законами, Пьетрос, – ответил он на мои мысли.

Мимо проплыло полуразрушенное здание таможни. Только что разрушенное. На шоссе засверкали осколки стекла.

– Туда ей и дорога! – усмехнулся Господь. – В новом мире не будет границ.

Мы повернули. И за поворотом, на холме, увидели вражеские танки, выстроенные для атаки. Раздался залп и, как обычно, не причинил нам вреда.

– Остановиться и развернуться, – приказал Господь и спрыгнул на асфальт.

Я помню скрежет гусениц танков, грохот рвущихся в небе снарядов и вдохновенное лицо Господа.

– Слушайте! – он сказал это негромко, но я был уверен, что они услышали. Я знал, что голос его разнесся над немецкими холмами без мегафона и радиопередатчика. Я знал это, потому что все замолкло. – Слушайте, ибо я Господь Бог ваш, Господин Вселенной. Ваше глупое сопротивление не принесет вам ничего, кроме страданий. Сдайтесь, чтобы быть спасенными!

Раздался залп. Столь же бессмысленный, как и предыдущие.

Эммануил забрался на башню танка и продолжил, как ни в чем ни бывало:

– Не все имеют уши! Не все способны услышать слово господне. Гордыня и жажда власти слишком громко говорят в иных сердцах. Но солдаты! Вы мудрее своих командиров, потому что ваш слух чище и свободнее. Смотрите: вот я, и вы не в силах причинить мне вреда.

Казалось, они поколебались. Ждали, минут пятнадцать. Или офицеры убеждали непокорных солдат? И Эммануил ждал, стоя на своей железной трибуне. И легкий ветер трепал его волосы.

Но залп раздался. Я уже был тверд и без страха смотрел на дула пушек. Наш Господь был много сильнее без всякого оружия, стоя неподвижно с руками, сложенными на груди. Только глупое человеческое упрямство не давало немецкой армии сложить оружие. Они же тоже все видели!

– Ну, что же, – сказал Господь. – Каждый делает свой выбор. Филипп, командуй!

Мы не долго прицеливались. Стреляли почти в упор. Все одновременно. И я увидел горящие танки, превращенные в горы покореженного железа.

– А теперь поехали! – скомандовал Эммануил. – И мы медленно двинулись вперед.

Вражеская армия отступала, точнее бежала беспорядочно и панически, как от лесного огня или, скорее, неведомого зверя, страшного в своей таинственности. Инфернальный ужас, даже не страх!

У вражеских позиций Эммануил спрыгнул на землю. И пошел мимо искореженного обгоревшего металла и обезображенных окровавленных тел.

– Стойте! – крикнул он отступающим. – Стойте, я приказываю!

И они остановились, словно не в силах сопротивляться. Эммануил дошел до первого живого и взял его за руку, а потом обнял за плечи.

– Стойте, – повторил он. – Идите сюда. Эта земля объявляется землей Великой Империи. И здесь, в этом месте, моя армия встанет лагерем. Вы же можете получить прощение и присоединиться к нам. Те, кто хочет принести покаяние, должны собраться сегодня вечером в этой долине, встать на колени и зажечь свечу. Я не буду вас уговаривать, вы сами все видели. Но до шести часов вечера никто не покинет этого места. Я хочу, чтобы вы подумали, а не принимали скоропалительных решений. Потом – ваш выбор. Но помните, когда Империя станет всемирной, вам будет некуда бежать. Филипп!..

Несколько часов разбивали лагерь. Ставили палатки, натягивали сетку. Заняли соседнюю военную базу с аэродромом. Заняли без единого выстрела (в общем-то, там уже никого не было).

А незадолго до заката я пошел немного размять ноги. Просто устал от окружающего меня и проникающего повсюду немецкого языка.