Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 8)

Виола повернулась к Коауаку. Заговорила на ломаном науатле — медленно, с ошибками, коверкая окончания, но внятно. Коауак выслушал, нахмурился так, что его шрам на щеке изогнулся, но приказ повторил громко, властно, махнув рукой. Толпа отхлынула к краям поля. Люди зажимали уши ладонями — правда, не все, некоторые смотрели с насмешливым недоверием. Старики качали головой, перешёптывались. Дети, наоборот, тянули шеи, пытаясь разглядеть чужаков.

— Давай, Миха, — сказал Соболев.

Миха Фролов снял автомат с плеча, передёрнул затвор. Резкий металлический щелчок пронёсся над полем, и ближайшие ацтеки вздрогнули. Миха встал в пол-оборота к мишеням, ноги на ширине плеч, приклад плотно в плечо. Соболев отошёл в сторону.

— Огонь.

Миха нажал на спуск. Очередь в три патрона ударила по ушам, как разрыв. Коротко, сухо, резко — звук, которого этот мир не слышал никогда за всю свою историю. Он отскочил от каменных дамб, покатился по полю, ударил в стены ближайших домов и вернулся искажённым, многократным эхом, будто сама земля заговорила чужим голосом. Толпа замерла. Те, кто не закрыл уши, схватились за головы, закричали. Женщины заголосили — высоко, испуганно, перекрывая друг друга. Дети заплакали в голос. Одна древняя старуха, согнутая временем, рухнула на колени и заметалась, отгоняя злых духов иссохшими руками.

Миха выстрелил ещё раз — одиночный, прицельный. Пуля вошла в тростниковое чучело точно в грудь, выбив из него облачко сухой трухи и пыли. Третий выстрел перебил деревянный кол, и мишень рухнула, взметнув фонтан перемешанной земли и щепок.

Наступила тишина. Звон в ушах, тяжесть в груди. И далёкий, затихающий плач ребёнка, которого мать прижимала к себе, закрывая лицо рукой.

Соболев повернулся к Коауаку. Воин стоял неподвижно, как изваяние. Лицо его ничего не выражало — только глаза, широко открытые, смотрели на обломки чучела. В них не было страха. Было холодное, тяжёлое понимание.

— Это железо, — сказал Соболев, и голос его прозвучал твёрдо, как приговор. — Это огонь. Это смерть, которая приходит без стрелы, без копья, без лука. Быстрее ветра. Быстрее мысли. Вы не видели ничего подобного, но вы увидите снова. Если будет нужно.

Коауак молчал долго. Потом шагнул вперёд, подошёл к Миха. Протянул руку к автомату — медленно, без угрозы. Миха вопросительно посмотрел на Соболева. Тот кивнул.

Коауак взял автомат в обе руки. Подержал, взвесил на ладонях — рука не дрогнула. Провёл пальцем по стволу, заглянул в дуло, осмотрел прицел, магазин. Потом вернул, бережно, как хрупкую вещь.

— Дай мне выстрелить, — сказал он. Не попросил — потребовал. Спокойно, без вызова, но твёрдо.

Соболев помедлил секунду. Потом кивнул Миха. Тот поставил оружие на предохранитель, передал Коауаку. Объяснил жестами и короткими словами — куда смотреть, как держать приклад, где находится спусковой крючок, как снимать с предохранителя. Коауак вскинул автомат к плечу. Неправильно — приклад прижал не к плечу, а к ключице, ствол ушёл вверх. Соболев подошёл, поправил, опустил ствол к оставшимся мишеням.

— Смотри на цель. Не на ствол. Выдохни. И плавно нажимай. Не дёргай.

Коауак замер, задержал дыхание, потом медленно выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла в землю — пули взрыли чёрную грязь в двадцати метрах от мишеней. Коауак дёрнулся от отдачи, сделал шаг назад, но удержал оружие, не выпустил.

— Смерть, которая летит, — повторил он, опуская автомат. — Ты прав. Это не оружие человека. Это оружие бога.

— Я говорил тебе, я не бог, — ответил Соболев, глядя ему в глаза. — Я человек. Такой же, как ты. Просто у меня есть железо, которого у вас нет.

— Тогда ты пришёл от бога, — не сдавался Коауак.

Соболев не стал спорить. Он повернулся к толпе. Люди молчали. Некоторые плакали, закрыв лица руками. Другие смотрели на него с надеждой — той самой, страшной, жадной надеждой, которая бывает у тех, кто вдруг увидел свет в конце туннеля. Третьи — с ненавистью. Чистой, незамутнённой, как пламя в священном костре.

Ицтли, старый кузнец, стоял в первом ряду, опираясь на молот. Глаза его блестели — не от слёз, от жадного, почти болезненного интереса. Он смотрел не на Соболева — на железо. На автомат, на стреляные гильзы, на дымящиеся стволы.

Соболев подошёл к Коауаку, забрал автомат.

— Запомни этот день, — сказал он. — Сегодня вы впервые увидели настоящее оружие. Не копья и щиты. А железо и порох. И запомните главное: это не колдовство. Это знание. И мы можем поделиться им с вами. Или можем использовать против вас.

— Выбирай слова осторожнее, чужак, — тихо сказал Коауак.

— Я уже выбрал. — Соболев повесил автомат на плечо. — Я выбрал быть с вами. Но это не значит, что я буду терпеть глупость.

Они стояли друг напротив друга — воин древней империи и солдат из будущего. Толпа затаила дыхание.

Потом Коауак медленно кивнул.

— Идём, — сказал он. — Тлатоани ждёт.

Они двинулись к дворцу. За спиной осталось поле для стрельб, разбитые мишени и запах пороха.

Раздел 3. Дворец — второй раз

Во дворец его вели уже не как гостя — как посла. Дорога была другой: не через боковые входы, которыми пользуются слуги и чужаки, а через главные ворота, открывавшиеся только для победителей и послов. По широкой лестнице, выложенной белым камнем, мимо двух рядов воинов в шлемах-ягуарах, скрестивших копья над головой Соболева. Жест, смысла которого он не понял, но запомнил — ритуал, означавший либо «добро пожаловать», либо «ты под нашей защитой», либо «ты наш пленник, но мы пока не говорим».

Внутри дворца было прохладно. Фонтаны работали на полную — вода стекала по каменным желобам, создавая белый шум, заглушавший шаги и шёпот. Соболев шёл по коридорам, за ним — Виола, Кукла, Миха. Коауак вёл, теперь уже не один — с ним были двое жрецов в чёрном, не смотревшие на чужаков, но чьи взгляды Соболев чувствовал затылком. Тяжёлые, как камни.

Их провели в тот же зал, где вчера был Монтесума. Но сегодня там было по-другому. Больше людей. Больше света — горели все жаровни, масло чадило, поднимаясь к потолку густым ароматным дымом. Слуги разносили подносы с едой и питьём, жрецы сидели на циновках вдоль стен, советники перешёптывались. В центре — Монтесума. Но не один. Рядом с ним сидела женщина.

Молодая. Лет восемнадцати — двадцати. Смуглая кожа, гладкая, без единого изъяна. Чёрные волосы, заплетённые в две косы, уложенные вокруг головы, как корона. На ней — голубая накидка с золотой вышивкой: птицы, цветы, звёзды. На шее — нефритовое ожерелье в три ряда, такое тяжёлое, что Соболев удивился, как она держит голову прямо. Сидела прямо, не горбясь, и смотрела на Соболева так же, как он на неё — в упор, без страха, с холодным любопытством.

— Моя дочь, — сказал Монтесума. — Текуичпо. Она хочет видеть человека, который принёс железо.

Соболев поклонился — не в пояс, просто кивнул. Текуичпо не ответила. Только губы чуть дрогнули — то ли улыбка, то ли усмешка. В её глазах, чёрных и блестящих, как обсидиан, не было ни тепла, ни враждебности. Только холодный расчёт.

— Она говорит на языке южных купцов, — добавил Монтесума. — На твоём языке. Говори при ней, она переведёт.

— У меня есть свой переводчик, — Соболев кивнул на Виолу.

— Её оставь. Моя дочь переведёт. — Голос Монтесумы не терпел возражений.

Виола бросила взгляд на Соболева. Он чуть качнул головой: не спорь.

— Хорошо, — сказал он.

Разговор начался.

Раздел 4. Язык жестов и стали

Монтесума говорил долго. Голос ровный, без эмоций, но Соболев чувствовал за каждым словом напряжение. Текуичпо переводила — медленно, с лёгким акцентом, делавшим её речь похожей на пение, но точно. Соболев узнал в её речи испанские слова, вкраплённые в науатль.

— Мой отец спрашивает, — сказала она. — Ты говоришь, что можешь дать железо. Но железо есть и у нас. Мы плавим золото, медь, серебро. Мы можем делать украшения.

— Железо — это не для украшений, — ответил Соболев. — Для мечей, ножей, наконечников. Ваши обсидиановые лезвия остры, но ломаются при ударе о плотные хлопковые панцири. Железо не ломается. Оно гнётся, но не ломается.

— Покажи.

Соболев достал нож «Кизляр-2». Положил на ладонь, протянул. Текуичпо встала, подошла, взяла нож. Её пальцы тонкие, но сильные — она держала оружие не впервые. Коснулась лезвия пальцем — осторожно, но не боязливо. Провела по лезвию — выступила кровь. Тонкая красная линия на смуглой коже. Она посмотрела на каплю, слизнула её.

— Острый, — сказала она. — Острее обсидиана.

— Не только острый. Он не ломается. Ударь им по камню.

Текуичпо подняла нож, ударила плашмя по нефритовой пластине на столе. Звон разнёсся по залу, заставив жрецов вздрогнуть. Нож остался цел. Она поднесла к глазам лезвие — ни царапины, ни зазубрины.

— Хорошо, — сказала она. — Сколько таких ножей ты можешь дать?

— Пока — немного. Наше железо не бесконечно. Но мы можем научить вас делать своё. Плавить руду, ковать, закалять. Сделать вас сильнее.

— Научить? — Монтесума подал голос, не дожидаясь перевода. Он понял слово «научить». — Ты хочешь дать моим кузнецам свои знания?

— Да.

— Зачем? Зачем тебе, чужаку, делать нас сильнее? — В голосе императора прозвучало не недоверие — удивление.

Соболев поднял голову, посмотрел прямо в глаза Монтесуме.

— Потому что через несколько лет с востока придут люди в железных панцирях. У них будут большие лодки, большие пушки, большие звери, каких ты не видел. Они придут не торговать — забирать. Убьют твоих жрецов, разрушат храмы, сожгут город. Я видел, как это бывает. Я хочу, чтобы ты смог их остановить.