Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 7)

Он долго стоял, глядя на луну. Потом лёг и провалился в сон — без сновидений, тяжёлый.

Раздел 8. Утро второго дня

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Соболев открыл — на пороге стоял запыхавшийся Алтай.

— Сев, на берегу движение. Толпа. Сотни, может, тысячи.

— Ацтеки?

— Они. Выстроились вдоль берега. Не нападают — смотрят. И там впереди… тот, с кем ты вчера говорил. Коауак. Он держит белый флаг. Самодельный, из ткани. — И ещё. Грек говорит, там есть женщины и дети. Пришли все.

Соболев оделся за минуту. Натянул куртку, проверил пистолет, сунул запасную обойму в карман. Выбежал на палубу.

Солнце только вставало — низкое, оранжевое, оно висело над джунглями, как раскалённая монета. Воздух влажный, тяжёлый.

На берегу, на песчаной косе, стояли воины. Много. Сотни. Копья блестели на солнце, перья на шлемах колыхались на ветру, как листья. Но оружие было опущено. Впереди — Коауак. Он держал над головой длинное древко с привязанным куском белого хлопка. Флаг перемирия.

— Что он говорит? — спросил Боцман, подошедший сзади.

— Пока ничего. Но я пойду.

— Опять один?

— Нет. Со мной — Виола и Кукла. Миха — тоже. Грек — на вышке, приготовь винтовку. И приготовьте катер — если что, забираете нас и уходите.

— Без тебя не уйдём, — сказал Боцман.

— Уйдёте. Приказ.

Соболев спустился по штормтрапу. Лодка уже была на воде — Конь подготовил её ещё затемно. Виола, Кукла и Миха сидели внутри — молчаливые, сосредоточенные.

Соболев отчалил.

Лодка шла медленно. Три километра до берега. Соболев чувствовал, как колотится сердце — не от страха, от предчувствия. Сейчас что-то начнётся. Что-то, что нельзя будет остановить. Он посмотрел на своих людей. Виола — бледная, но спокойная. Кукла — улыбается, хотя улыбка вымученная. Миха — злой, готовый к бою.

— Ребята, — сказал Соболев. — Если что пойдёт не так — не геройствуйте. Падайте на дно лодки, я прикрою.

— Командир, — сказал Кукла. — Мы все прикроем. Не ты один.

Лодка ткнулась в песок. Соболев вышел первым. Вода была тёплой, почти горячей, залилась в берцы, но он не обратил внимания. Виола и Кукла — следом. Миха замыкал, автомат на ремне, палец на предохранителе.

Коауак стоял в десяти метрах. Белый флаг он уже опустил, прижал древко к земле.

— Великий Тлатоани ждёт тебя, — сказал он на испанском. — Сегодня. Не завтра. Он хочет видеть твоих воинов и твоё оружие. Хватит слов. Покажи дело.

— Мои воины здесь, — Соболев кивнул на Виолу, Куклу и Миха.

Мы покажем. Но не здесь. На открытом месте, где никто не пострадает.

Коауак кивнул. Его взгляд скользнул по автоматам — не с любопытством, с холодной оценкой. Он уже понял, что это не палки.

— Идём. Я проведу.

Они двинулись вглубь берега, к джунглям. За ними — сотни воинов, расступившихся, давая дорогу. Тысячи глаз смотрели на них — чёрные, блестящие, немигающие. Соболев шёл и думал: обратной дороги нет. Он вступил на этот берег чужаком. Теперь он вступал на него командиром. Человеком, за которым стояли три тысячи жизней. Впереди была история, которую ему предстояло переписать.

Он шёл, не оглядываясь. И только один раз, когда тропа нырнула под полог джунглей, он бросил взгляд назад — на полоску воды, на белый силуэт корабля, на солнце, встававшее над чужим миром.

И шагнул в темноту.

Конец третьей главы.

Глава четвёртая. Железо и дым

Раздел 1. Тропа воинов

Джунгли днём оказались хуже, чем ночью. Ночью они были просто чёрными и влажными. Днём стали зелёными, кричащими, липкими. Каждый лист, каждая лиана, каждый ствол — всё покрыто слоем влаги, которая не просыхала никогда. Соболев шёл вторым за Коауаком, и через пять минут чёрная куртка промокла насквозь — не от дождя, от воздуха.

Сзади шли Виола, Кукла и Миха. Он слышал их тяжёлое, сбивчивое дыхание — люди не привыкли к такой влажности и грязи. Виола иногда поскальзывалась на корнях, вскрикивала, но тут же выпрямлялась и продолжала идти. Кукла двигался бесшумно, как всегда — даже в джунглях его шаги не выдавали присутствия. Только иногда шелестела ткань рубахи, когда он перешагивал через поваленный ствол. Миха топал, как лось, ломая сучья и чертыхаясь сквозь зубы. Он злился на себя за это.

Тропа, по которой вёл Коауак, была узкой — два человека в ряд не разминутся. По бокам — стена зелени, из которой торчали колючки, цветы размером с голову ребёнка и жёлтые ягоды, похожие на глаза. Ягоды смотрели на Соболева, и ему становилось не по себе. Коауак обходил их стороной — не касался, не срывал. Значит, ядовиты. Значит, этот лес знает, как убивать.

— Сколько идти? — спросил Соболев на испанском.

Коауак ответил, не оборачиваясь.

— До города — час. До дворца — два.

— А до места, где можно стрелять?

— За городом есть поле. Там тренируются воины. Никто не пострадает.

Соболев кивнул.

Через полчаса тропа расширилась. Джунгли расступились, открывая вид на озеро — слева, метрах в ста, блестела бирюзовая вода, отражавшая облака. Справа потянулись поля. Кукуруза — высокие стебли, почти в рост человека, с тёмно-зелёными листьями, шелестевшими на ветру. Между полями — оросительные каналы, выложенные камнем, с медленно текущей водой. Соболев остановился на секунду, рассматривая. Система продумана до мелочей — вода текла ровно, не застаивалась, не заболачивала почву. Ацтеки умели кормить свой город.

По краям полей работали люди.

— Сев, — сказал вдруг Кукла сзади. Голос тихий, но Соболев услышал в нём напряжение. — Ты чувствуешь?

— Что?

— Запах. Сильнее, чем вчера.

Соболев принюхался. Да. Кровь. Не старая, въевшаяся, как в городе, а свежая, железистая, режущая ноздри. Она тянула с той стороны, где над деревьями поднимался дым — чёрный, жирный, медленный. Дым жертвенников.

— Жертвоприношение, — сказала Виола. Не вопрос — утверждение.

— Утро, — ответил Коауак, не оборачиваясь. — Солнце должно взойти. Боги должны быть сыты.

Миха выругался по-русски. Коротко, зло, одним словом. Виола вздрогнула, но ничего не сказала.

— Не сейчас, — сказал Соболев. — Соберись.

— Я собран, командир. — Миха перехватил автомат поудобнее. — Но если они тронут хоть одного из нас…

— Не тронут. Им нужны мы живыми.

Коауак повернулся. Посмотрел на Миху — долго, спокойно, как смотрят на зверя, которого ещё не решили, стоит ли бояться. Потом перевёл взгляд на Соболева.

— Твой воин зол, — сказал он. — Злой воин плохо слышит. Может наделать ошибок.

— Он услышит, — ответил Соболев. — Когда надо.

Коауак кивнул и пошёл дальше. Его босые ноги ступали по влажной земле бесшумно, и Соболев вдруг понял: этот человек — дома здесь, в этих джунглях, на этой тропе. А они — гости. Непрошенные, опасные, но гости.

Раздел 2. Поле для стрельб

Поле для воинских упражнений находилось за городской стеной, на широкой ровной площадке между двумя дамбами. Земля здесь была утоптана тысячами босых ног и кожаных сандалий, усеяна тёмными пятнами — то ли от пролитой крови, то ли от давно угасших жертвенных костров. По краям поля в неровный ряд стояли деревянные чучела, оклеенные тростником, в человеческий рост. На некоторых были надеты настоящие боевые шлемы — помятые, со следами ударов, с выщербленными краями. Чучела походили на солдат, уже неспособных держать строй, но всё ещё готовых принять смерть.

— Здесь наши воины учатся биться, — сказал Коауак. — Здесь можно показать твоё оружие. Никто не пострадает.

Соболев огляделся. Вокруг, на почтительном расстоянии, собралось около трёхсот ацтеков. Не только воины — женщины, старики, дети. Кто-то забрался на низкие глинобитные крыши ближайших домов, кто-то сидел на корточках прямо на земле, поджав босые ноги, кто-то стоял, опираясь на длинные копья с обсидиановыми наконечниками. Солнце стояло в зените, жгло нещадно; от земли поднималось дрожащее марево.

— Хорошо, — сказал Соболев. Он снял чёрную куртку, повесил её на торчащий из земли обгорелый кол, оставшись в одной футболке. — Виола, скажи им: пусть не подходят ближе ста метров. И пусть закроют уши ладонями.

— Закроют уши? — Виола не поняла, нахмурилась.

— Скажи. Иначе оглохнут. Это не копьё и не стрела. Это гром. Настоящий гром, который мы носим с собой.