Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 6)

Соболев включил свет. Двенадцать автоматов Калашникова — разных модификаций. Все в смазке, с полными магазинами. Он провёл рукой по стволам, проверяя, не появилась ли ржавчина — влажность здесь была бешеная, конденсат скапливался на металле за ночь. Чисто.

Четыре снайперских винтовки. Три пулемёта ПКП «Печенег» — на сошках, рядом коробки с лентами. Тяжёлые, неудобные для джунглей, но если придётся оборонять корабль — лучшего оружия не придумать. Один «Корд» — крупнокалиберный, 12,7 мм.

Гранаты. Больше сотни. В основном дымовые и светошумовые. И два РПГ-26 — ручных противотанковых гранатомёта.

Патроны. Сорок одна тысяча двести. Этого хватит на одну большую операцию. Не на войну. Не на выживание.

— Маловато, — сказал он вслух.

— Чего маловато? — спросил Фантомас, появившийся в дверях неслышно, как тень.

— Всего. Патронов, времени, надежды.

— Сев, у нас есть завод? Нет. Есть лаборатория? Химик что-то мутит с порохом, но это пока сырые опыты. У нас есть одно преимущество: они не знают, что мы умеем. И мы не должны показывать всё сразу.

— Я знаю.

— Тогда зачем грустишь? — Фантомас подошёл ближе. — Ты сделал то, что должен был. Ты вернулся живым. Остальное — потом.

— Я не грущу. Я думаю. Как научить пятьдесят человек стрелять так, чтобы они попали во врага, а не в себя. Как объяснить Монтесуме, что его боги молчат, а наши пушки говорят.

— Объяснишь, — сказал Фантомас. — Ты умеешь. Ты всегда умел.

Он ушёл. Соболев постоял, глядя на стеллажи с оружием. Потом выключил свет, закрыл оружейную и вышел. В коридоре было темно, только аварийная подсветка горела синим.

Раздел 6. Среди своих

Вечером Соболев собрал свою команду в столовой для персонала. Комната была тесной, пахло жареной рыбой и дешёвым кофе, который Химик варил из последних запасов. Столы сдвинуты, все сидели вплотную, локти соприкасались. Братья Фроловы заняли полдивана, Кукла сидел на подоконнике и вертел в руках нового вязаного пингвина. Грек приткнулся у стены, снайперская винтовка в чехле стояла рядом. Боцман наливал себе коньяк в пластиковый стаканчик — ровно в полночь, по привычке, хотя часы уже давно показывали без пяти двенадцать.

Виола открыла банку пива — запрещённого, но Соболев сделал вид, что не заметил, — отхлебнула и сказала:

— Так. Сев, ты ходил туда. Ты видел их. Скажи нам прямо: мы можем им доверять?

Соболев сел, положил руки на колени. Все смотрели на него. Даже Кукла отложил пингвина.

— Никому нельзя доверять, — ответил он. — Но их можно понять. Ацтеки живут в мире, где боги требуют крови. Где война — это не только способ захватить земли, но и способ добыть сердца для жертвоприношений. Они не злые. Они другие.

— Другие — это как? — спросил Тиша Фролов. — Они людей жрут?

— Жрецы вырезают сердца на пирамидах. Тела сбрасывают вниз. Я не знаю, что с ними делают потом — возможно, съедают. — Соболев помолчал. — Но это не их главная цель. Их главная цель — удержать мир на плечах. Они верят, что если перестанут приносить жертвы, солнце не взойдёт. Это не жестокость. Это отчаяние.

— Бред, — сказал Миха.

— Для нас — бред. Для них — реальность. Мы не можем переубедить их за месяц. Но мы можем показать им другую силу.

— Силу железа, — сказал Грек. Это был не вопрос.

— Да. И силу знания. Монтесума не дурак. Его империя трещит по швам. Тлашкаланцы на востоке не платят дань. Чичимеки на севере грабят караваны. Ему нужен союзник. Но он не знает, можно ли нам верить.

— Так докажи, — сказала Виола.

— Докажу.

Разговор перешёл на детали. Кто поедет с Соболевым в следующий раз. Сколько оружия взять. Что делать с пассажирами, если начнётся паника. Как организовать охрану корабля на время отсутствия Соболева. Говорили тихо, но жёстко. Спорили, но без крика. В какой-то момент Миха стукнул кулаком по столу — чашки подпрыгнули — и сказал:

— Я за Соболева. Хоть в пекло. Хоть к этим… с перьями. Он нас не бросал. И мы не бросим.

Решили так: с собой — Виола, Грек, Кукла и Миха. Тиша остаётся на корабле — вместе с Боцманом они будут держать оборону. Оружие: четыре автомата (два показывать, два в запас), один «Печенег» для демонстрации мощи, пистолеты у всех. Патроны — три тысячи. Демонстрация: стрельба по мишеням на берегу, вдали от города. Без жертв. Срок — через два дня. За это время Химик должен сделать анализ воды и почвы — узнать, есть ли там что-то, что нас убьёт быстрее, чем копья.

— Вопросы? — спросил Соболев.

Вопросов не было. Только Грек поднял голову.

— Сев, — сказал он. — А если они решат, что мы — боги? Что тогда?

— Тогда, — ответил Соболев, — мы им скажем, что боги не пьют растворимый кофе и не ходят в туалет. И что мы такие же люди, как они. Просто с лучшим оружием.

— А если не поверят? — спросил Кукла.

— Поверят. — Люди всегда верят в то, что им выгодно.

Он поднялся, взял свой стакан с водой. Все встали.

— За тех, кто не вернётся.

Все подняли стаканы. Выпили молча. Даже Виола, которая обычно не пила. Даже Кукла, который всегда вязал. Даже Грек, который никогда не чокался.

Раздел 7. Ночь перед

Соболев не спал. Он лежал на своей узкой койке, смотрел в потолок и слушал, как корабль дышит. Где-то гудели вентиляторы, где-то капала вода из крана — кап-кап-кап, как метроном. Где-то над головой, на верхней палубе, играла музыка.

Он думал о Наде. О том утре, когда уходил в последнюю командировку. Она стояла в дверях, держала на руках Артёма — ему тогда было четыре. Не плакала. Сказала только: «Вернись». Он не вернулся. Не потому, что погиб — потому что после Африки не мог смотреть на мирное небо. Ему нужно было, чтобы небо пахло порохом, иначе он не понимал, жив ли он ещё. Он позвонил ей через год, когда контракт кончился. Она сказала: «Не надо. Мы уже не ждём». И положила трубку.

Он не винил её. Он винил себя. И продолжал винить.

Мысль об Артёме, который сейчас, наверное, где-то в Твери, живёт своей жизнью, не зная, что отец провалился в прошлое, резала острее ножа. Он представил, что скажет ему, если когда-нибудь вернётся. «Понимаешь, сын, я попал во времена ацтеков. Подружился с императором. Научил индейцев стрелять из автоматов». Артём бы не поверил. Или поверил бы — в двадцать три года верят во что угодно. Даже в то, что отцы не бросают детей.

Он закрыл глаза. Перед глазами стоял Теночтитлан — пирамиды, каналы, дым. И лицо Монтесумы — усталое, с глубокими глазами. «Ты не бог», — сказал тогда Коауак. «Я говорил», — ответил он. Но Монтесума смотрел иначе. В его взгляде была надежда. Страшная, жадная надежда человека, который слишком долго ждал чуда. И теперь боялся, что чудо обернётся катастрофой.

Соболев перевернулся на бок. В дверь постучали. Тихо, условно — два коротких, один длинный.

— Войдите.

Это был Химик. Лицо бледное, под глазами залегли тени — он не спал двое суток.

— Сев, я тут посчитал.

— Что?

— Содержание металлов в воде из озера. Выше нормы, но не смертельно. А вот воздух… — Химик запнулся, потёр переносицу. — Воздух странный. Кислорода двадцать три процента — это много. Мы привыкнем, но первое время будет кружиться голова. И ещё: я нашел в пробах воздуха частицы пыльцы. Её здесь тысячи видов. Некоторые — аллергенные. У пассажиров могут начаться приступы астмы.

— У нас есть лекарства?

— Запас ингаляторов на три месяца.

— Справимся.

Химик сел на край койки. Планшет положил на колени. Помолчал. Потом сказал:

— Сев, — голос его дрогнул — впервые за всё время, — ты уверен, что мы делаем правильно? Союз с ацтеками — это не просто обмен технологиями. Это влезание в чужую культуру. Мы можем их сломать.

— Они уже сломаны, — сказал Соболев. — Их сломают испанцы через пятнадцать лет. Я предпочту сломать их сам, но сохранить живыми.

— А если они нас сломают? — спросил Химик. — Если Монтесума решит, что мы — угроза?

— Не решит.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Соболев помолчал. — Потому что я видел его лицо. Он боится. Не нас — того, что будет после нас. Мы для него — единственный шанс. А отчаявшиеся люди не убивают свои шансы.

Химик помолчал. Потом встал. На пороге обернулся.

— Береги себя, Сев.

— Постараюсь.

Химик вышел. Соболев остался один. Встал, подошёл к маленькому иллюминатору. В иллюминаторе — чёрная вода, серебряная дорожка от луны. Луна была той же. Он проверил: та же орбита, тот же свет, те же кратеры. Хотя бы это не изменилось.