Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 5)

— В конференц-зале. Собирает совет. Я сказал: ждём тебя. Без тебя не начинали.

— Идём.

Они пошли по коридору. Корабль изменился за те сутки, что Соболева не было. В воздухе висело напряжение, как перед грозой, когда небо становится медным, а тишина — липкой. Люди — пассажиры, стюарды, официанты — смотрели на него с надеждой и страхом. Женщина с третьей палубы — миссис Голдберг, он узнал её по ярко-рыжим волосам, которые она красила, наверное, ещё в прошлом веке, — стояла у двери своей каюты и плакала. Муж обнимал её за плечи и что-то шептал. Она всхлипывала и повторяла: «Я хочу домой, я хочу домой». Её голос был высоким, детским, совсем не соответствующим морщинистому лицу.

Соболев ускорил шаг.

Раздел 3. Совет

Конференц-зал находился на палубе A, рядом с рестораном «Атлантис». За длинным столом сидели: капитан Флейшман, старпом Рейнольдс, Виола, Алтай, Химик, Кукла, Грек, братья Фроловы, Фантомас и трое пассажиров.

Сэр Хьюберт — британский пенсионер, тот самый, с роллс-ройсом в трюме. Вместо твидового пиджака на нём была льняная рубашка с коротким рукавом, но галстук-бабочка остался — чёрный, шёлковый, единственная вещь, связывавшая его с прежней жизнью. Лицо красное, вытянутое, с глубокими морщинами вокруг глаз, ставшими глубже за одну ночь. Он сидел прямо, как на приёме у королевы, и только пальцы, нервно барабанившие по столу, выдавали его состояние.

Дон Эрнесто — мексиканский кардиохирург. Высокий, седой, с цепким взглядом человека, привыкшего принимать решения за доли секунды. Он сидел, положив руки на стол, и не отрывал глаз от Соболева.

Лена — немецкая студентка. Лет двадцати двух, русые волосы собраны в хвост, на лице — смесь страха и азарта. Она пришла в чём спала — в джинсах и футболке с надписью «Technische Universität Berlin». Пальцы перепачканы чем-то синим — чернилами; она что-то рисовала на салфетке. На салфетке была пирамида.

Флейшман встал, когда Соболев вошёл. Виола пододвинула ему стакан воды. Он выпил, поморщился — вода была тёплой и пахла хлоркой.

Соболев рассказал всё. Без эмоций, без прикрас. Тропа, пирога, каналы, город, пирамиды, запах крови, дворец, жрецы, Монтесума, Коауак, патрон. И то, что завтра — или через несколько дней — он вернётся во дворец уже не один. Когда он закончил, в зале повисла тишина. Слышно было, как гудит вентиляция и как тикают настенные часы, которые никто не заводил уже сутки.

Первым заговорил сэр Хьюберт. Он поправил бабочку.

— Молодой человек, — сказал он. — Вы хотите сказать, что мы попали в прошлое? В эпоху ацтеков? И что их император — тот самый Монтесума, которого убили испанцы?

— Тот самый, — ответил Соболев. — Но испанцы ещё не пришли. У нас есть годы. Может быть, десять. Может быть, пятнадцать.

— И вы предлагаете заключить с ними союз?

— Я предлагаю не дать им перерезать нас всех, как только они поймут, что мы не боги.

Дон Эрнесто подал голос. Спокойно, как на консилиуме.

— Сеньор Соболев, я историк по образованию. Кардиология — это моя вторая профессия. Монтесума — фигура сложная. Он не просто император. Он — верховный жрец, военачальник и главный судья. Если вы произвели на него впечатление, это уже много. Но если вы вернётесь к нему с пустыми руками — он сочтёт вас лжецом. А лжецам у них вырезают сердца.

— Я вернусь с оружием. И с теми, кто умеет его показывать.

— Оружием, которое кончится через один бой, — резко сказал Флейшман. Он поднялся, обошёл стол, остановился напротив Соболева. — Соболев, я не военный. Я капитан. Моя задача — спасти людей. А вы предлагаете воевать с империей, у которой миллион подданных?

— Я предлагаю не воевать. Я предлагаю показать силу, чтобы нас не тронули.

— А если тронут? Четыре тысячи патронов против ста тысяч копий?

— Тогда мы умрём, — спокойно сказал Соболев. — Но умрём мы в любом случае, если ничего не делать. Ацтеки рано или поздно придут на корабль — из любопытства, из жадности, из страха. И тогда наши автоматы не помогут, потому что их будет слишком много. Единственный шанс — стать им нужными. Не врагами, не богами — союзниками.

Лена подняла руку.

— Извините, — сказала она с сильным акцентом. — Я, может быть, не понимаю чего-то. Но если мы в прошлом, то мы можем изменить историю. Мы можем предотвратить геноцид. Разве это не стоит риска?

— Девочка, — сказал сэр Хьюберт, — вы смотрели слишком много фильмов. Изменение истории — это не просто «спасти индейцев». Это значит, что ваши родители, возможно, не встретятся. Что вы не родитесь.

— А разве это важно, если мы уже здесь и не можем вернуться? — спросила Лена.

Дон Эрнесто улыбнулся — впервые за весь разговор, тепло, по-отечески.

— Умная девочка, — сказал он. — В неё я верю больше, чем в нас, стариков.

Флейшман поднялся. Обвёл взглядом стол.

— Голосуем. Кто за то, чтобы Соболев возглавил делегацию к Монтесуме и начал переговоры о военном союзе?

Поднялись руки. Соболев не поднимал

Рейнольдс воздержался. Флейшман проголосовал последним.

— Я против, — сказал он. — Но решение совета меня обязывает. Соболев, вы получите карт-бланш. Но помните: на корабле три тысячи гражданских. Они не стреляли, не убивали и не готовы умирать за ваши идеи.

— Они уже умирают, капитан, — сказал Соболев. — Каждый день без лекарств, без связи, без надежды на возвращение. Единственный способ выжить — построить здесь мир, где у нас есть место.

Он вышел из-за стола. На пороге обернулся:

— Завтра утром я ухожу на берег. Со мной — Виола, Кукла, Грек, Миха. Тиша остаётся за старшего. Оружие — четыре автомата, один пулемёт, пистолеты всем. Патронов — три тысячи. Покажем ацтекам, что мы умеем. А там — как боги положат.

Он вышел. За ним — тишина. Только сэр Хьюберт тихо сказал: «Богов нет, молодой человек. Есть только мы и наши ошибки».

Раздел 4. Обычные люди

Утром Соболев вышел на палубу. Народ гулял. В бассейне плескались дети — они ещё не понимали, что случилось. У бара Бамбл разливал «Маргариту» — запасы текилы были ещё приличные, но он экономил их, разбавляя соком. В шезлонгах загорали женщины в бикини, их кожа уже успела стать бронзовой под чужим солнцем. Если не знать, что корабль застрял в прошлом, можно было подумать, что это обычный круизный день, что за горизонтом Майами, а не джунгли, из которых идёт дым.

Но пассажиры изменились. Соболев видел это по глазам. По тому, как они сбивались в группы, шептались, оглядывались на горизонт, за которым — ничего. По тому, как некоторые — особенно пожилые — сидели в одиночестве, уставившись в одну точку, и не замечали, как остывает кофе в их чашках.

Виола подошла сзади. Встала рядом, оперлась на леер

— Тяжело им, — сказала она. Я была у миссис Голдберг сегодня утром. Знаешь, что она сказала?

— Что?

— «Я только что купила внуку велосипед. Он ждёт его к субботе». — Виола помолчала. — Она не плакала. Сидела с абсолютно сухими глазами и перебирала пуговицы в коробке. Пятьдесят семь лет коллекционировала пуговицы. Знаешь, зачем?

Соболев покачал головой.

— Чтобы пришить на пальто, когда поедет в гости к дочери. Дочь живёт в Бостоне. Она копила на билет два года.

— Откуда ты знаешь?

— Она рассказала. За сорок минут рассказала мне всю свою жизнь. И пуговицы. Господи, эти пуговицы. Она их сортировала по цвету, по размеру, по материалу. У неё была коробка из-под сигар, доверху набитая пуговицами. И она сказала: «Теперь уже не пригодится».

Соболев молчал. Смотрел на воду. Вода была чёрной, только у борта — белая пена.

— А другие, — продолжала Виола. — Семья из Техаса. Отец — баптистский пастор. Он каждое утро собирает пассажиров на молитву на корме. Там уже человек двести собирается. Молятся о спасении. Он говорит, что Господь послал им испытание. А жена его плачет в каюте по ночам, потому что их младшая дочь — астматик, а ингаляторы кончатся через неделю.

— У нас есть запасы.

— Есть. А через месяц? Через два? Что мы будем делать, когда антибиотики кончатся? Лечить их травами? Дон Эрнесто сказал, что местные знахари умеют останавливать кровь, но не знают, что такое инфекция.

Соболев не ответил.

Они постояли ещё несколько минут в тишине. Потом Виола повернулась к нему. Её глаза были красными, но она не плакала. Виола никогда не плакала при нём.

— Сев. Ты ведь понимаешь, что мы не вернёмся? Не на Землю. Не домой.

— Понимаю.

— И что многие умрут?

— И это понимаю.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Соболев посмотрел на джунгли. Там, за полосой зелени, поднимался дым.

— Затем, — сказал он, — чтобы некоторые — не все, но некоторые — могли пришить пуговицы к пальто. И чтобы дети в бассейне не спрашивали, почему вода красная.

Виола долго смотрела на него. Потом кивнула и ушла. Её шаги были тихими, почти неслышными. Соболев остался один.

Раздел 5. Железо и люди

Оружейная находилась на палубе G, в техническом отсеке, который на планах значился как «помещение для уборочного инвентаря». Соболев открыл дверь кодом, который знал только он, Фантомас и Боцман. За дверью была стальная клетка — решётка, сваренная из арматуры, замок на два оборота. Внутри — стеллажи.