Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 4)

— Железо. Огонь. Смерть, которая летит быстрее копья. Я покажу, как делать такое. Много. Чтобы защитить ваш город от врагов с востока, которые уже плывут.

Монтесума взял патрон, рассмотрел, понюхал. Вернул. Потом улыбнулся — уголками губ, в глазах мелькнуло любопытство. И сказал что-то.

Коауак перевёл, голос чуть дрогнул:

— Он говорит, ты останешься во дворце. Как гость. Не как пленник. Завтра поговорим снова.

Соболев кивнул. Воины встали рядом.

На выходе он обернулся. Монтесума смотрел ему в спину, перебирая бусы. Соболев понял: этот человек боится не чужаков. Он боится пророчества — белого бога с востока. И не знает, верить или нет.

Раздел 4. Циновка и потолок

Его отвели в комнату — не тюрьму, не покои, а нечто среднее. Глинобитные стены, окно с решёткой, циновки, кувшин с водой, миска с лепёшками и рыбой. У стены — двое стражников.

Соболев сел, стянул берцы. Поел. Запил водой.

Закрыл глаза. В наушнике, почти на грани слышимости, голос Виолы:

— Сев… ты жив?.. Мы ждём… отвечай…

Он коснулся наушника два раза: «Я жив. Всё нормально».

— Не уходи… мы держимся…

Он коснулся ещё раз: «Понял. Ждите». И провалился в тяжёлый сон.

Проснулся от стука. Вошёл Коауак.

— Великий Тлатоани сказал, ты вернёшься. Он даст охрану. Ты можешь идти.

Соболев надел берцы. Встал.

— Идём.

Они вышли. У входа ждали четверо воинов в шлемах-ягуарах. Пирога у причала.

Солнце поднялось высоко. Теночтитлан в дневном свете был оглушающим. Но Соболев смотрел на восток, где стояла белая точка «Star of the West». Там были его люди. Там был долг.

Пирога отчалила. Соболев сидел на носу, молчал, не оглядывался. Он возвращался.

Конец второй главы.

Глава 3. Голос с воды

Раздел 1. Золотой час

Пирога шла медленнее, чем ночью. Вода в каналах стала мутной — утренний приток людей и лодок поднимал со дна ил. Навстречу то и дело попадались другие пироги: с рыбой — серебристой, ещё бьющей хвостом; с тюками хлопка, белыми, как облака; с клетками, полными птиц. Соболев заметил: никто не смотрит на него с удивлением. Чужак в чёрной куртке, сидящий на носу военной пироги рядом со знаменитым Коауаком, вызывал любопытство, но не панику. Значит, о нём уже знали. Весть разнеслась быстрее, чем он успел доплыть до дворца.

Теночтитлан в утреннем свете оказался неузнаваем. Ночью он казался скопищем тайн и теней — огромным спящим зверем, который дышал дымом и кровью. Сейчас же город предстал во всей своей кипучей, почти безумной жизни, как муравейник, который кто-то пнул ногой. Сотни лодок сновали по каналам, женщины в ярких юбках торговали лепёшками с лотков на плотах, дети ныряли в воду прямо с мостов, поднимая тучи брызг, сверкавших на солнце, как россыпи кварца. Солнце, уже поднявшееся на ширину ладони над пирамидой Уицилопочтли, жарило немилосердно.

Коауак сидел на корме, не глядя на Соболева. Он что-то тихо говорил гребцам — те кивали, не переставая работать вёслами, их движения были отточены до автоматизма. Соболев вслушивался, но испанского в речи Коауака больше не было. Только гортанный науатль, резавший слух непривычными звуками — не как человеческая речь.

Пирога вышла в озеро. Здесь стало просторнее, но и опаснее — открытая вода, никаких укрытий, только гладкая поверхность, отражавшая небо, как зеркало, в которое страшно смотреть. Соболев оглянулся на город. Он уже отдалился, но всё ещё был виден: пирамиды, плотины, белые стены дворцов — и дым. Чёрный, густой, жирный, он поднимался откуда-то из центра, закручиваясь в спирали, похожие на пальцы. Не от костров. От жертвенников.

— Алтай, — сказал он в рацию, уже не скрывая микрофон. — Ты меня слышишь?

На этот раз ответ пришёл почти сразу.

— Сев! Слышу. Ты вышел из города. Дрон видит пирогу. До корабля километров пять. Мы тебя засекли.

— Что на корабле?

— Порядок. — Капитан собрал совет. Пассажиры паникуют, но Виола их держит. Боцман выставил охрану на все шлюпочные палубы. Все живы.

— Передай: через час буду на борту. Пусть готовят горячий душ и нормальную еду. Скажи Бамблу, пусть разливает ром. Всем. Бесплатно.

— Понял. — Алтай отключился.

Соболев убрал руку. Коауак смотрел на него. Так смотрят на странный механизм, пытаясь угадать его устройство. Ни страха, ни восхищения — только холодное любопытство хищника, который не торопится нападать, потому что ещё не понял, с кем имеет дело.

— Ты говоришь с духом? — спросил он на ломаном испанском. — С тем, кого не видно?

— С другом, — ответил Соболев. — Он далеко. Но я его слышу. И он слышит меня.

Коауак помолчал. Потом кивнул, как человек, который принял что-то необъяснимое и решил не тратить на него силы. Некоторые вещи лучше не понимать. Некоторые вопросы лучше не задавать.

— Твой дом, который плывёт, — сказал он. — Он большой?

— Очень большой. В нём живут тысячи людей. Как в городе.

— Людей с твоей кожей?

— Разных. Белых, чёрных, жёлтых. Всяких. Со всех земель.

Коауак усмехнулся.

— И они все слушаются тебя?

— Нет. Они слушаются капитана. — Соболев помолчал. — Но, когда надо стрелять — слушаются меня.

Пирога подошла к берегу — к тому самому песчаному пляжу, где Соболев оставил лодку. Надувная резиновая лодка всё ещё была там, закиданная ветками. Он вышел первым, разгрёб ветки, проверил мотор. Тот заурчал, подчиняясь.

Коауак и четверо воинов остались в пироге. Пирога покачивалась на лёгкой волне, воины сидели неподвижно, как изваяния, — только перья на шлемах трепетали от ветра, да копья поблёскивали обсидиановыми наконечниками.

— Ты вернёшься? — спросил Коауак. Вопрос прозвучал не как приказ, не как просьба, а как проверка на слом. Словно он хотел понять, чего стоит слово чужака.

— Да. Скоро. Я дал слово.

— Слово чужака мало стоит.

— Моё слово стоит. Ты проверишь.

Коауак посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и что-то сказал гребцам. Пирога развернулась и пошла обратно, к городу.

Соболев сел в свою лодку, запустил мотор и двинулся к кораблю.

Раздел 2. Корабль-призрак

«Star of the West» стоял на якоре в трёх километрах от берега. Соболев увидел его сразу — огромный, белый, чужеродный на фоне зелёных джунглей и синего неба. Он был как кит, выброшенный на мель в пресном озере — величественный и обречённый.

Соболев подошёл к штормтрапу. Его уже ждали — Конь спустился на полпути, перегнулся через леер, протянул руку. Ладонь горячая, шершавая, пахла машинным маслом и табаком — запах, который Соболев вдруг осознал, как запах дома.

— Сев, твою мать, — сказал Конь, помогая ему подняться. — Ты как? Живой?

— Жить буду.

— Виола всех на уши поставила. Думали, тебя уже на жертвенник утащили. Грек уже позицию выбирал, откуда стрелять по городу.

— Пока нет. Рано.

Он поднялся на борт. Палуба была пустой — только дежурные у лееров, смотревшие на него с напряжённым любопытством. Соболев прошёл к центральному входу.

Первым его встретил Боцман. Седая борода, красные от бессонницы глаза, руки, сложенные на груди.

— Живой, чёрт, — сказал он. — Хорошо.

— Где капитан?