Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 3)

Шрамолицый свистнул — коротко, горлом. Из темноты бесшумно выскользнула пирога. Долблёнка из цельного кедра. На корме и носу — резные головы змей с нефритовыми глазами, отполированными до свечения. В пироге двое гребцов, голые до пояса, с раскрашенными в синий цвет лицами: полосы через глаза, точки на скулах.

Шрамолицый указал Соболеву на нос, рядом со змеиной головой. Соболев шагнул — пирога качнулась. Он сел. Гребцы оттолкнулись шестами, и пирога бесшумно заскользила.

Соболев смотрел под киль. В глубине мерцали золотистые огни — ровные, неестественные. Они двигались по кругу. Он вспомнил свечение под кораблём — такое же круглое.

— Алтай, — прошептал он в рацию, прикрыв микрофон ладонью. — Слышишь?

Шипение. Потом голос Алтая — далёкий, рваный:

— Сев… еле-еле… Дрон над тобой… вижу пирогу… входишь в каналы… Впереди город. Огромный.

— Как далеко?

— Километр… меньше… — голос сорвался в треск.

Связь оборвалась. Соболев убрал руку. Шрамолицый чуть склонил голову — прислушивался.

Пирога нырнула под мост. Низкий, каменный, сложенный из тёсаного базальта без раствора — камни держались собственной тяжестью. Соболев коснулся стены — шершавая, сухая, тёплая.

Они вышли из-под моста — и Соболев увидел город.

Раздел 2. Сердце мира

Город не спал. Тысячи факелов горели на плоских крышах, отражаясь в чёрной воде каналов. Тысячи людей двигались по дамбам и улицам — с той особенной целеустремлённостью муравьёв, строящих дом. Женщины в ярких юбках торговались у причалов, их голоса звенели. Дети спали на циновках прямо на крышах.

И над всем этим — три пирамиды. Они уходили в небо, как пальцы гигантской руки. Самая большая, в центре, — не меньше тридцати метров. Её ступени, выкрашенные в красный — цвет запёкшейся крови, — вели к храмам на платформе. Оттуда тянуло дымом. И ещё чем-то. Тяжёлым, медным, знакомым до тошноты.

Кровь. Не просто кровь — старая кровь. Соболев знал этот запах. Здесь он был многодневным, приторным.

— Бля, — сказал одними губами.

Шрамолицый усмехнулся — сухо, со странным пониманием. И показал рукой на самую высокую пирамиду. «Мы идём туда». Соболев кивнул.

Пирога вошла в гавань. Запах здесь был многоголосым: свежая рыба, горячие кукурузные лепёшки, цветы.

Пирога причалила к каменной лестнице. Соболев поднялся. За ним — шрамолицый. Гребцы остались, передав пирогу причальным сторожам — молодым парням с деревянными бирками на шеях. Рабы. Они не подняли глаз.

Теперь они шли вдвоём по дамбе, вымощенной тёсаным камнем. Слева и справа — вода, отражающая огни так чётко, что казалось, под ними есть второй город. Впереди — три пирамиды.

Шрамолицый остановился, повернулся, заговорил медленно, чеканя слова. Соболев не понимал ни звука. Только иногда проскакивало что-то похожее на испанское — «Тескатлипока». Он понял: без переводчика он слепой. Его спрашивают о происхождении, о корабле, о богах. Соболев поднял руку и показал на небо, где угадывались последние звёзды.— Оттуда, — сказал по-русски. — Мы пришли оттуда. Не боги. Люди. Шрамолицый проследил за жестом, нахмурился, медленно кивнул. И указал на пирамиду.

Они пошли дальше. Молча.

Раздел 3. Дворец

Дворец оказался лабиринтом. Соболев потерял счёт переходам, внутренним дворикам, фонтанам. Стены были расписаны яркими фресками: орлы, пожирающие змей; ягуары с горящими глазами; вода — везде вода.

Ацтеки, — понял Соболев. Теночтитлан.

Шрамолицый открыл резную дверь и жестом пригласил войти. Небольшая комната с высоким потолком, глинобитные стены, окно с решёткой. На полу — три циновки. В углу — кувшин с водой.

— Отдыхай, — сказал шрамолицый и вышел, оставив двух стражников.

Соболев сел, прислонился к стене. В голове не укладывалось — ацтеки. Настоящие. Живые.

Через время дверь открылась. Шрамолицый вошёл, сел напротив.

— Меня зовут Коауак, — сказал он на ломаном испанском.

Соболев чуть не подпрыгнул.

— Ты говоришь на моём языке?

— Немного. Учил у купцов. Они приходят с востока, на больших лодках. У них бороды и железные шляпы.

— Коауак? Что значит?

— Змей-людоед. Отец дал имя, когда я убил первого врага. Мне было двенадцать.

— Хорошее имя.

— Твоё имя?

— Всеволод. Зови Сев.

— Сев, — Коауак коверкнул звук. — Странное имя. Ничего не значит.

— У вас тоже странные.

Коауак усмехнулся.

— Ты не бог. Это не вопрос.

— Я человек. Пришёл с миром.

— Тогда будь готов говорить это снова. В большом зале. Скоро тебя позовёт Тлатоани.

— Тлатоани?

— Император. Монтесума. — В голосе Коауака прозвучало уважение и предостережение. — Смотри ему в глаза. Говори правду, но не всю. И не показывай, что боишься.

— Я не боюсь.

— Тогда ты глупый. — Коауак поднялся. — Идём.

Они вышли. Пошли по коридорам, устланным мягкими тростниковыми циновками. Мимо воинов в шлемах-ягуарах, мимо писцов, которые рисовали иероглифы, фиксируя чужака. Соболеву стало неуютно: его вносили в списки, ставили клеймо.

Наконец — большой зал. Последняя дверь. Коауак вошёл внутрь, закрыл дверь. Соболев ждал. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Из-за двери ни звука. Только птицы пели в глубине дворца, да капала вода.

Дверь открылась. Коауак вышел с двумя другими. Первый — старик в чёрной накидке без украшений, с подвеской из человеческих зубов. Жрец. Второй — молодой, богато одетый, с наглой усмешкой. Жрец заговорил — низкий, певучий голос, имена богов: Тескатлипока, Уицилопочтли, Кецалькоатль. Он спрашивал, не бог ли Соболев.

Соболев молчал. Коауак резко оборвал жреца. Молодой воин усмехнулся.

Коауак повёл Соболева дальше, внутрь, в самое сердце дворца. Коридоры становились уже, факелы реже. Мимо стражи, мимо жрецов в капюшонах. Наконец — последний зал. Огромный, с кедровым потолком, резными колоннами. В центре — возвышение, покрытое шкурами ягуаров. На возвышении — человек.

— Монтесума, Великий Тлатоани… — прошептал жрец.

Соболев вгляделся. Монтесума был молод — лет тридцать пять-сорок. Полное, но не обрюзгшее лицо, гладкая смуглая кожа, тёмные глубокие глаза. Чёрные волосы собраны в узел, перехвачены золотой нитью. На шее — тяжёлое ожерелье из нефрита и золота. Он сидел прямо, без напряжения, но в позе чувствовалась усталость.

Вокруг — четверо советников. Живые, больные, настоящие: у одного гнойная повязка на руке, другой хромает, третий чешет экзему.

Монтесума смотрел на Соболева. Долго. Молча. Соболев смотрел в ответ. Не опустил глаз.

Монтесума заговорил. Коауак перевёл жестами и короткими фразами:

— Он спрашивает, откуда ты. Его воины видели дом, который плывёт. Он спрашивает, бог ли ты.

Соболев покачал головой.

— Скажи ему: я не бог. Я человек. Такой же, как он. Я могу умереть от копья. Но я пришёл с миром. И могу дать то, чего нет у его империи.

Коауак перевёл. Монтесума слушал, не меняясь в лице. Пальцы перебирали нефритовые бусы.

Он задал ещё вопрос. Короткий. Коауак перевёл одними губами:

— Что ты можешь дать?

Соболев расстегнул куртку, достал «Глок-19». Воины напряглись. Но он вытащил магазин, выщелкнул патрон на ладонь. Протянул вперёд.