Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 2)
— Слушай, — сказал он. — У меня странности.
— Какие?
— Связь. Я вёл лог помех, выбросы на всех частотах. Смотри.
Он протянул планшет. Спектрограмма: на частотах 121,5 МГц, 156,8 МГц и на спутниковых L-диапазонах возникли пики. Чистое, ровное белое поле. Словно вода запела на частотах, которые не слышат люди.
— Смотри на форму, — Фантомас увеличил график. — Это не модуляция. Не импульс. Плавное загибание спектральной линии. Как будто пространство вокруг антенны дышит.
— Скажи по-русски.
— Природа искажений неизвестна. Их нет в учебниках. — Он помолчал. — Сев, это не военная глушилка. Это океан… поёт. Не метафора. Я проверил датчики глубины под килем. Дно поднимается. На сантиметр за последние два часа. Как будто под нами кто-то есть.
Соболев посмотрел на небо. Звёзды больше не мерцали — они горели ровно, как глаза.
— Когда началось?
— Две недели назад. Сначала раз в три ночи. Потом каждую ночь. Сегодня — уже четыре всплеска.
— Почему не доложил раньше?
— Докладывал Флейшману. Он сказал: «Солнечная активность, Женя». — Фантомас криво усмехнулся. — Я ему про дышащий океан, он про солнечную активность.
— Виола в курсе?
— Да. Она считает, что это может влиять на психику пассажиров.
— Спи, Женя. Если повторится — буди.
— Ты не спишь, — сказал Фантомас. — Ты никогда не спишь. Боишься закрыть глаза?
Соболев не ответил.
Раздел 3. То, чего не может быть
Соболев остался один. Повернулся к морю — затылок покрылся холодом. Не от ветра — ветра не было. От ощущения, что на него смотрят.
Он оглянулся. Пусто. Шезлонги, свёрнутые на ночь, напоминали тела. Бассейн мерцал бирюзовой подсветкой.
Соболев нажал на рацию:
— Грек, как у тебя?
Голос Грека — сухой, как песок:
— Чисто. Море зеркало. Но корабль потряхивает. Не волна. Как будто дно тянет вниз. Я слышу, как скрипит корпус. Уже полчаса.
— Алтай, запускай ночного дрона. Посмотри под днищем.
— Уже запустил, — ответил Андрей Алтаев, оператор с вечно красными глазами. — Сев… гидролокатор показывает ровное дно. Рыбы — ни одной. Но свечение есть. Медленное, пульсирующее. Подводная камера ничего не видит — вода мутная, но сонар фиксирует аномалию. Идеальный круг диаметром больше километра. «Star of the West» — в центре.
— Подними дрона выше. Покажи горизонт.
Дрон поднялся на двести метров. Горизонта не было. Вместо линии, где небо встречается с водой — ровная чёрная пустота. Ни тепла, ни холода, ни звука. Только свечение под килем пульсировало всё быстрее — теперь сонар фиксировал его даже без обработки сигнала.
— Сев, — голос Грека дрогнул. — Спутники пропали. Все. GPS молчит, компасы крутятся. Как будто кто-то очень большой дышит на них.
«Star of the West» дёрнуло. Соболева бросило на пульт, выбило дыхание. По коридорам побежали люди. Сверху донёсся женский крик — долгий, высокий.
— Всем на места, — сказал Соболев в рацию. — Это не шторм. Команда, внимание: это не шторм. Повторять не буду.
Он выбежал на палубу. Небо менялось на глазах. Зелёное — не рассветное розовое, а зелёное, как гнилое яблоко, с фиолетовыми прожилками. Вода бурлила пузырями. Запахло сероводородом и сладким, незнакомым.
Он посмотрел на часы. 05:03, 05:04, 05:05 — застыли на 05:07. Секундная стрелка дёргалась, но не двигалась вперёд.
На палубу выбежал капитан Флейшман — в халате поверх пижамы, без фуражки, седые волосы колом. Глаза безумные.
— Что, чёрт возьми, происходит? — крикнул он. Голос сорвался на фальцет.
— Сэр, — Соболев повернулся к нему. — Мы не на месте. Спутников нет. Компасы не работают. Горизонт не похож ни на одну точку Земли. Мы не на Земле. Или Земля уже не та.
Флейшман посмотрел на зелёное небо, на чёрную стену.
— Соболев, соберите своих. Я подниму тревогу через десять минут.
— Капитан, — Соболев шагнул ближе, понизил голос. — Я не знаю, где мы. Паника убьёт быстрее всего. Дайте мне час. Я разведаю берег.
— Час. Ровно час. Если не вернётесь — я действую сам.
Соболев включил рацию на общий канал:
— Виола — в комнате безопасности, координируешь пассажиров. Кукла — центральные коридоры, никого на нижние палубы, оружие под рукой, но не светить. Алтай — дрон надо мной. Грек — наблюдай с вышки. Я ухожу на берег.
Он вернулся в каюту. Достал из-под койки чёрный рюкзак: сухпай, фляга, аптечка, фонарь. Компас — механический, жидкостный, с карданным подвесом. Соболев проверил его: стрелка медленно вращалась, не в состоянии найти север. Он сунул компас в карман — пусть будет, вдруг успокоится. «Глок» — передёрнул затвор, сунул в кобуру. Нож на пояс.
На выходе столкнулся с Виолой. Она держала планшет. Лицо бледное, голос ровный.
— Сев, анализатор воздуха показывает отклонения. Кислород поднялся до двадцати трёх процентов. Дышать легче. Это… как в раю.
— Запомни. Если через два часа меня не будет — собирай совет. Флейшман капитан, но в критической ситуации слушаются меня.
— Поняла.
— И ещё, — он помолчал. — Если увидишь, что горизонт движется — уводи корабль в обратную сторону.
Она кивнула.
Он пошёл на шлюпочную палубу. Конь уже подготовил лодку с бесшумным мотором.
— Один?
— Один.
— Держи.
Конь бросил ему GPS-трекер — маленькую мигающую коробочку с запасным аккумулятором. Соболев сунул его в рюкзак — вдруг спутники оживут, когда корабль уже перенесётся.
Соболев спустился, прыгнул в лодку, отчалил.
Вода под днищем была тёплой — температуры человеческого тела.
Глава 2. Город на воде
Раздел 1. Дорога из тростника
Шрамолицый шёл быстро, но не бежал — так ходят люди, которые никогда не опаздывают, потому что весь мир подстраивается под них. Соболев заметил: тот никогда не оглядывается. Либо безграничное доверие, либо полное безразличие. Соболев подозревал второе. У людей, которые носят шрам от виска до подбородка, безразличие въедается глубже, чем страх.
Берцы чавкали по влажной глине — каждый шаг оставлял ямку, которая тут же заполнялась мутной водой. Подошвы соскальзывали с гладких корней, выступавших из земли, как кости доисторических животных. Туземцы шли босиком — их ступни сами знали, куда ступить.
Тропа петляла. Соболев пытался запоминать повороты, примечать деревья: ствол, расщеплённый молнией, — чёрный, с белыми прожилками, похожими на шрамы; лиану толщиной с руку, обвившую кедр так туго, что дерево, казалось, задыхалось; груду камней, поросших ярко-зелёным, неестественно живым мхом. Но джунгли были враждебны к таким попыткам. Через пятнадцать минут Соболев понял, что не найдёт дорогу назад. Включил GPS-трекер на запястье — координаты были, но карта пуста. Ни городов, ни дорог. Только белое поле с одинокой точкой.
Он шёл и прокручивал в голове скудный запас испанских слов — остатки латиноамериканских контрактов. «Dónde está?», «Cuánto?», «No matar» — детский лепет, которого хватало разве что на базаре. Надежда была призрачной. С чего бы им знать язык чужаков? Разве что они торгуют с южными племенами, а те — с теми, кто приходит с моря.
Тропа расширилась. Деревья расступились, открывая небо. Серое, предрассветное, с розовыми прожилками на востоке — значит, он шёл не меньше часа.
Они вышли к каналу. Вода стоячая, тёмная, пахла тиной и рыбой. Ширина — метров пятнадцать. На той стороне, в свете факелов, угадывались строения: низкие, глинобитные, с плоскими крышами, крытыми старым выцветшим тростником.