Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 12)

Соболев кивнул. Он уже понял: жрецам нужна не справедливость, не истина — им нужен спектакль. И он собирался сыграть в нём главную роль.

— Тогда мои люди идут со мной.

— Тлатоани сказал — один.

Соболев повернулся к своим. Виола сидела на циновке, поджав ноги, и смотрела на него с тревогой. Она не спрашивала, всё ли хорошо — по лицу и так было видно. Она только сжимала край циновки так, что побелели костяшки.

Миха перестал чистить автомат. Замер с ветошью в руке, не донеся до ствола. Его рыжая борода топорщилась, челюсть была сжата так, что на скулах ходили желваки.

Кукла отложил вязание — бегемот был почти готов, не хватало только глаза. Одна пуговица лежала рядом на циновке — чёрная, блестящая, как зрачок. Кукла взял её, примерил к бегемоту, потом убрал в карман. Жест был будничным, почти ленивым, но Соболев знал: так Кукла прощается.

— Если через час меня не будет, — сказал Соболев, глядя на Виолу, — прорывайтесь к лодке.

— Прорываемся, — ответила она. — И на корабль.

— Без меня.

— Без тебя. — Её голос не дрогнул, но в глазах что-то переломилось, как сухая ветка.

Миха хотел что-то сказать, но передумал. Только сжал автомат крепче и кивнул. Один раз, резко.

Кукла не сказал ничего. Кукла не сказал ничего. Он просто поднял вязаного бегемота и сунул Соболеву в карман куртки.

— Вернёшь, — сказал Кукла. — Я не закончил.

Соболев вышел. С каждым шагом стены будто сужались, давили на плечи. Узкие бойницы пропускали мало света, и факелы горели редко — экономили масло, хотя дворец тонул в золоте. Пахло старой смолой, сыростью и чем-то сладковатым — ладаном, которым жрецы окуривали себя перед ритуалами.

Жрецы в чёрном стояли вдоль стен, не шевелясь. Они не смотрели на Соболева, но он чувствовал их взгляды. От них пахло дымом и кровью — свежей, только что пролитой. Кто-то встретил рассвет на жертвеннике. Соболев старался не думать о том, чьё сердце вырезали, пока он заканчивал последнюю тренировку.

Он шёл ровно, не ускоряясь и не замедляясь. Он знал: если сейчас побежать или, наоборот, замешкаться, жрецы почувствуют слабость. А слабость здесь — смертный приговор.

В конце коридора, перед дверями в главный зал, Коауак остановился и обернулся. Его лицо ничего не выражало, но шрам на щеке пульсировал — едва заметно, в такт сердцу.

— Ты готов? — спросил он тихо, так, чтобы не слышала стража.

— Нет, — ответил Соболев. — Но это не отменяет приказа.

Коауак кивнул. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, уважение, может быть, страх. Он толкнул дверь.

— Тогда идём. Они ждут.

Раздел 5. Суд

В большом зале было тесно — жрецы, воины, советники. Они стояли плотно, плечом к плечу, и воздух дрожал от напряжения. Даже масляные лампы, казалось, горели ярче обычного, выхватывая из полумрака потные лица, блестящие наконечники копий, чёрные капюшоны жрецов.

Монтесума сидел на троне, выпрямившись, как струна. Сегодня он не перебирал бусы. Руки неподвижно лежали на подлокотниках, и только пальцы изредка вздрагивали — как будто он сдерживал себя, чтобы не начать привычную нервную игру.

Рядом, на низкой скамеечке, — Текуичпо. Её лицо было непроницаемым, но пальцы перебирали бахрому накидки — быстро, нервно. Она не смотрела на отца. Она смотрела на Соболева. Взгляд тяжёлый, испытывающий.

Соболев стоял в центре зала, окружённый чужими людьми с чужими богами. За его спиной — тишина. Виолу, Миху и Куклу не пустили. Он был один.

— Завтра твой бой, — сказал Монтесума. Голос звучал ровно, без дрожи, но в нём слышалась усталость — та самая, что бывает у человека, который слишком долго носит корону. — Ты готов?

— Да.

— Ты знаешь, что если умрёшь — твои люди останутся без командира?

— Знаю.

— Ты всё равно выйдешь?

— Выйду.

В зале зашептались. Жрецы переглянулись. Воины замерли, вжимая копья в каменный пол. Кто-то тихо засмеялся — нервно, истерично. Тлакаэлель, стоявший в первом ряду чёрных накидок, сжал посох так, что побелели костяшки.

Монтесума встал. Подошёл к Соболеву вплотную — на расстояние удара. Соболев не отступил. Они стояли лицом к лицу — два человека, разделённых пятью веками. Один — император величайшей империи Нового Света. Второй — солдат из мира, которого ещё не существовало.

— Ты не боишься меня, — сказал Монтесума. Это был не вопрос, скорее утверждение.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты умный. Умные не убивают тех, кто может пригодиться.

Монтесума усмехнулся — одними глазами, едва заметно. Уголки его губ дрогнули, и на секунду в них мелькнуло что-то человеческое, не императорское.

— Ты прав. Я не убью тебя. Но Койотль убьёт. Он не подчиняется мне в бою. Он служит богам.

— Не нужно его останавливать.

— Ты уверен?

Соболев выдержал паузу. В зале стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивают угли в жаровнях.

— Я уверен только в одном: после завтрашнего дня этот дворец уже не будет прежним.

Он поклонился — коротко, по-военному, одним кивком, — развернулся и вышел. Не оглядываясь. За спиной — тишина. Только шорох чёрных накидок, только тяжёлое дыхание воинов, только взгляд Текуичпо, который скользнул по его спине, как лезвие.

Она смотрела ему вслед. Пальцы её наконец замерли.

Раздел 6. Ночь перед боем — смерть Куклы

Он не спал. Лежал на циновке, смотрел в потолок из кедровых брёвен.

В дверь постучали. Не условно — громко, настойчиво.

Соболев вскочил. На пороге стоял Коауак, бледный, с перекошенным лицом.

— Жрецы пришли за твоим оружием. Говорят, что если ты выйдешь с ножом — бой будет нечестным. Они хотят обыскать комнату.

— Пусть ищут.

— Они уже идут.

Соболев повернулся к своим. Достал «Кизляр-2» из-за пояса, сунул под циновку. Пистолет оставил в кобуре — под курткой.

— Спрячь нож, — сказал он Кукле.

Кукла кивнул. Взял нож, ловко засунул его в вязаного бегемота — в живот, между розовых петель. Ничего не выдавало. Соболев знал: Кукла мог бы спрятать нож в рукаве, в голенище, в сотне мест. Но он выбрал бегемота. Игрушку, которую вязал для детей, которых никогда не увидит.

Дверь распахнулась. Вошли трое жрецов в чёрном, за ними — четверо воинов. Обыскали комнату. Перевернули циновки, заглянули под них, проверили кувшин с водой, миски. Один из жрецов подошёл к Кукле, выхватил из его рук бегемота. Тело игрушки хрустнуло под его пальцами.

— Что это?

— Игрушка, — сказал Кукла.

Жрец сжал игрушку сильнее. Нож внутри пропорол ткань, и лезвие блеснуло в свете факела.

Жрец закричал. Воины схватили Куклу. Он не сопротивлялся — только посмотрел на Соболева. В его глазах не было страха. Было спокойствие. Облегчение.

— Прости, командир, — сказал он. — Не уберёг.

— Ты… — Соболев шагнул вперёд, но Коауак перехватил его, прижал к стене.

— Не сейчас. — Голос был тихим, почти умоляющим. — Если ты вмешаешься — они убьют вас всех. А так — только одного.

— Отпусти! — Соболев рванулся, но Коауак держал крепко, как скала.