Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 11)

Они вернулись в комнату. Миха чистил автомат. Кукла вязал. Розовый бегемот с голубыми глазами уже обрёл форму; теперь он вывязывал ему хвост. Соболев сел на циновку, прислонился к стене.

— Ну что, командир? — спросил Миха, не поднимая головы. — Нас казнят или отпустят?

— Ни то, ни другое. Я вызвал их главного воина. Через три дня. Сам выхожу.

Миха присвистнул. Протяжно, с уважением. Кукла поднял бровь — единственное движение, которое выдавало его удивление.

— Без оружия? — спросил Кукла.

— Нож возьму. Но покажу только в крайнем случае.

— А если крайний случай наступит сразу?

— Тогда будет плохо. Но я постараюсь.

Кукла отложил вязание. Положил бегемота на циновку, встал, подошёл вплотную.

— Ты хочешь, чтобы я тебя подготовил?

— Да.

— За три дня я не сделаю из тебя бойца. Но я напомню тебе то, что ты забыл. Твоя техника — армейская, жёсткая. Она работает, когда у тебя есть оружие. Копьё бьёт иначе.

— Напоминай.

Три дня превратились в ад. Кукла гонял его без остановки. Соболев падал, вставал, снова падал. Его лицо покрылось синяками — под левым глазом, на скуле, на подбородке. Рёбра ныли от ударов Куклы. Ладони стёрлись в кровь о каменный пол; Виола перевязывала их каждое утро, и бинты пропитывались алой влагой.

Миха помогал — изображал противника с копьём. Сначала медленно, объясняя каждый замах. Потом всё быстрее, почти в полную силу. Палка от швабры ломалась дважды. Вместо неё поставили черенок от метлы.

— Твоя проблема, — сказал Кукла на второй день, когда Соболев в очередной раз не смог уйти от выпада, — ты думаешь, что противник будет бить так, как ты привык. А он будет бить иначе. У него другой угол, другой ритм, другое дыхание. Копьё — это длинный рычаг. Он может ударить с трёх метров — ты даже не успеешь шагнуть. И может ударить с трёх сантиметров — тогда копьё бесполезно, как палка.

— Как не дать ему выбрать дистанцию?

— Входить в клинч. Как только он заносит копьё — шаг вперёд, под руку. Там копьё становится просто деревяшкой. А у тебя — нож, локти, голова. И зубы.

— Зубы?

— Тоже оружие. Не брезгуй. В драке на выживание нет грязных приёмов.

Кукла взял у Миха палку. Встал в стойку. Соболев шагнул вперёд — и снова пропустил удар коленом в живот, согнулся, выдохнул со свистом.

— Ещё раз, — сказал Кукла.

И Соболев делал ещё раз. Сто первый. Двести первый. Пока тело не запомнило движения, пока мышцы не начали реагировать быстрее мыслей.

Раздел 3. Гость в темноте

На вторую ночь, когда Соболев сидел у окна, разминая затёкшую шею, дверь открылась без стука.

Текуичпо вошла одна. В одной руке — копьё, длиной почти в её рост, с обсидиановым наконечником, поблёскивавшим в свете масляной лампы. В другой — щит, обтянутый кожей ягуара, с перьями по краям. Поставила их у двери, прислонив к косяку, и села напротив, скрестив ноги. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного дерева — гладкое, непроницаемое, только глаза живые.

— Ты глупый, — сказала она на испанском. — Жрецы смеются во всех храмах. Ставят на твою кровь.

— Посмотрим.

— Твой бой будет против Койотля. Лучший воин моего отца. Убил сорок врагов в бою и двадцать — на ритуале. Он не знает пощады. Он разрывал людей голыми руками. Я видела.

— Я не прошу пощады.

— Ты не боишься смерти?

— Боюсь. — Соболев помолчал. — Но я боюсь не её. Я боюсь умереть бесполезно. Если я умру, мои люди останутся без командира. Их убьют или сделают рабами. Вот чего я боюсь.

Она помолчала. Потом протянула руку и коснулась его предплечья — там, где под закатанным рукавом виднелся старый шрам.

— Это сделало железо? — спросила она.

— Да. В Африке. Снаряд разорвался рядом.

— Больно было?

— Сначала нет. Я не понял, что задело. Потом, когда побежал, нога подогнулась.

— Ты лечил сам?

— Меня лечил товарищ. Химик. Извлёк осколок, зашил кожу. Сказал, повезло — могло попасть в артерию.

Текуичпо убрала руку. Но не отвела взгляда.

— У вас много странных слов. Химик. Кукла. Грек.

— Это не имена. Клички. Позывные.

— Зачем вам клички?

— Чтобы враг не знал настоящих имён. Если враг знает твоё имя, он знает твою слабость.

Она усмехнулась. Не колко — грустно, с ноткой усталости, которая не вязалась с её молодым лицом.

— Моё настоящее имя не Текуичпо. Так меня называют при чужих. Настоящее знает только отец и главные жрецы.

— А мне не скажешь?

— Зачем?

— Чтобы знать. Если я умру завтра на поле, я умру, зная твоё имя.

Она долго смотрела на него.

Потом Текуичпо встала.

— Если победишь, скажу. Если нет — не узнаешь никогда.

Она взяла копьё и щит и вышла. Дверь закрылась с глухим стуком.

Виола кашлянула из угла.

— Она в тебя влюбляется.

— Не говори ерунды.

— Я серьёзно. Она смотрит на тебя как на новое оружие, которое нельзя отдать врагу.

Соболев лёг на циновку, закрыл глаза.

На рассвете третьего дня пришёл Коауак. Вошёл без стука — дверь открылась, и он заполнил проём своим широким телом. Шлем-ягуар был зажат под мышкой, волосы растрёпаны, под глазами залегли тени — он тоже не спал эту ночь.

— Тлатоани хочет видеть тебя одного.

Соболев поднялся с циновки, разминая затёкшую спину. Три дня тренировок с Куклой давали о себе знать — каждое движение отзывалось болью в мышцах, но он старался не показывать этого.

— Кто ещё будет во дворце? — спросил он.

— Жрецы. Воины. Советники. Многие. — Коауак говорил без обычной усмешки, только усталость сквозила в его голосе. — Тлакаэлель привёл всех, кого смог собрать. Хочет устроить показательный суд.

— Показательный?

— Чтобы народ видел, как император выбирает чужака вместо богов. Или как боги отвергают чужака. Ему всё равно. Лишь бы кровь пролилась.