Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 13)

Кукла уже стоял в дверях. Обернулся на секунду — в последний раз. Его губы шевельнулись, и Соболев прочитал по ним: «Не вини себя. Я знал, на что шёл».

Жрецы выволокли его в коридор. Соболев смотрел, как он уходит. Бегемот упал на пол — там, где его выронил жрец. Розовый, с вылезшими нитками, с дырой в животе. Соболев поднял его, сунул в карман. Ткань была ещё тёплой от рук Куклы.

В коридоре раздался крик. Короткий. Потом звук падающего тела. Потом тишина.

Виола заплакала. Молча — слёзы текли по щекам, она не вытирала их, не издавала ни звука. Миха сжал кулаки так, что побелели костяшки, и ударил ими в стену — раз, другой. Кровь выступила на сбитых костяшках.

— Они убили его, — сказал он. Голос был чужим, незнакомым.

— Знаю.

— Мы должны… — начал Миха.

— Ничего мы не должны. —Завтра бой. Завтра я выйду на поле. И если я умру — вы уходите. Кукла умер, чтобы мы жили. Не дайте ему умереть зря.

Он сел на циновку, достал из кармана розового бегемота, посмотрел на него долгим взглядом. Соболев провёл пальцем по вылезшим ниткам, потом сунул игрушку обратно — туда, где билось его собственное сердце.

Виола подошла, села рядом, положила голову ему на плечо. Он не обнял её — просто не отодвинулся.

— Он вязал их для детей, — прошептала Виола. — Для чужих детей. Которых никогда не видел.

— Я знаю.

— Он хотел, чтобы они не боялись. Чтобы у них были игрушки.

— Я знаю, — повторил Соболев.

Они сидели так почти всю ночь. В комнате было тихо. Миха в углу застыл, уставившись в одну точку. Кровь на его костяшках запеклась, стала чёрной.

Перед глазами стояло лицо Куклы — спокойное, почти счастливое в последнюю секунду. «Не вини себя. Я знал, на что шёл». Кукла знал. Все они знали. Но знать и принять — разные вещи.

Он сжал в кармане бегемота и закрыл глаза.

Раздел 7. Утро

Он проснулся за час до рассвета. Тело болело — каждая мышца, каждый сустав. Плечо саднило после вчерашних тренировок, рёбра ныли от ударов Куклы, ладони горели от сбитых мозолей. Но он встал. Умылся холодной водой из кувшина — она обожгла лицо, прогнала остатки сна. Надел чистую футболку — последнюю. Берцы оставил в углу — выйдет босиком. Босые ступни коснулись холодного каменного пола. Он пошевелил пальцами — пол был шершавым, тёплым от солнца, которое уже не здесь.

Ножа не было. Только пистолет под курткой, но пистолет он не мог взять — это будет не бой, а расстрел. И он не хотел, чтобы Куклу убили зря.

Он достал из кармана бегемота, посмотрел на него. Зашитая дыра смотрела чёрным пятном. Соболев поцеловал игрушку — странно, нелепо, но иначе он не мог. Сунул обратно.

— Пора, — сказал он.

Виола и Миха вышли с ним. Виола держалась прямо, но в глазах — пустота. Миха нёс автомат на плече, лицо каменное, сжатая челюсть выдавала единственную эмоцию — жажду крови. Соболев знал: если бой пойдёт не по плану, Миха не остановится ни перед чем.

Поле для боя было тем же. Сейчас оно выглядело иначе — огороженное верёвками из агавы, с деревянными трибунами для знати. Тысячи людей собрались — женщины, дети, старики, воины. Заполнили всё пространство от дамб до джунглей. Они стояли плотно, плечом к плечу, затаив дыхание. Даже дети не плакали — только смотрели широко раскрытыми глазами.

В центре поля ждал Койотль.

Он был огромен. Под два метра, плечи шире дверного проёма. Кожа блестела от масла, мышцы перекатывались под ней. Лицо раскрашено чёрным и красным — полосы через глаза, губы выкрашены в синий. Шлем в виде ягуара, пасть разинута, зубы из раковин. Щит из шкуры ягуара — голова зверя смотрела прямо на Соболева. Копьё с обсидиановым наконечником — длиной почти в два человеческих роста, древко толщиной с руку. Наконечник был выщерблен — не от времени, от ударов. Койотль дрался этим копьём не один год.

Койотль стоял неподвижно. Только глаза двигались — чёрные, маслянистые, следили за каждым движением Соболева. Он не моргал. Он улыбался — той страшной, хищной улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.

Соболев остановился в двадцати шагах. Снял куртку, бросил на землю. Остался в чёрной футболке, брюках, босиком. Ветер потянул холодком по голым ступням.

Толпа загудела, засвистела:

— Где твоё оружие? — Смотрите, с голыми руками идёт!— Безумец!

Койотль хохотнул — глухо, раскатисто, как камнепад. Он перехватил копьё поудобнее, сделал пробный выпад в воздух — свист рассек тишину, и несколько женщин на трибунах вскрикнули.

Коауак, распорядитель боя, поднял руку. Толпа затихла.

— Начинайте!

Койотль не бросился сразу. Он посмотрел на Соболева — так смотрят на добычу, которая уже попала в ловушку, но ещё не поняла этого. А потом улыбнулся снова. Кровь из разбитой губы потекла по подбородку, но он не вытер. Он наслаждался моментом.

Койотль шагнул вперёд. Не побежал — пошёл, тяжело, как бык, вбивая босые пятки в утоптанную землю. Каждый шаг отдавался глухим стуком. Копьё свистнуло в воздухе — рубящий удар сверху, наискось, от правого плеча к левому бедру. С такой силой, что воздух загудел. Соболев ушёл в сторону — в последний момент, когда древко уже свистело над ухом. Копьё вонзилось в землю, выбив фонтан грязи и мелких камней. Один камень ударил Соболева в щёку, но он не моргнул.

Койотль выдернул копьё одной рукой — с такой силой, что комья земли полетели в трибуны. Женщины взвизгнули. Он замахнулся снова — колющий в живот, короткий, без замаха, страшный своей скоростью. Остриё неслось прямо в солнечное сплетение.

Соболев не ждал. Вместо того чтобы отпрыгнуть, он шагнул внутрь дистанции — под левую руку, туда, где копьё теряет силу. Прямо навстречу удару. Ударил локтем в челюсть — вложив весь вес, всю ярость, всё отчаяние последних дней. Кость хрустнула. Громко, отчётливо.

Койотль качнулся, но не упал — и ударил щитом, плоской стороной, как тараном. Соболев не успел уйти. Щит вмазал в грудь — в то самое место, куда целился Койотль секунду назад. Соболева отбросило на три метра. Он упал на спину, выбило дыхание, в глазах потемнело, лёгкие будто залили свинцом.

— Вставай! — крикнула Виола. — Сев, вставай!

Он встал. На четвереньки, потом на одно колено, выпрямился, шатаясь. В глазах ещё плыли чёрные пятна, но он заставил себя смотреть вперёд — на Койотля, на копьё, на смерть, которая ждала в трёх метрах. Во рту — кровь, солёная, тёплая. Выплюнул на землю.

Койотль улыбался. Кровь текла из разбитой челюсти, смешиваясь со слюной, капала на грудь, на щит. Он поднял копьё в обе руки — как биту, размахнулся, целя в голову.

Соболев пригнулся. Копьё прошло над головой — ветер сбил волосы, засвистел в ушах. Он ухватился за древко обеими руками и рванул на себя — резко, неожиданно, всей тяжестью тела.

Койотль не удержал равновесие. Они закружились, борясь за оружие, сцепившись, как два зверя. Древко трещало, скрипело, готовое вот-вот переломиться. Соболев ударил головой в лицо — лбом в переносицу.

Хруст. Кровь брызнула из носа Койотля — чёрная, густая, как масло, залила глаза, потекла по губам. Койотль зарычал, замотал головой, но не отпустил копьё.

Тогда Соболев сделал то, чему учил его Кукла. Он отпустил древко, шагнул ещё ближе — вплотную, грудью в грудь. И ударил коленом в пах, потом локтем по шее, потом ещё раз коленом — в бедро, в то же место, по той же мышце. Коротко, без замаха, как бьют только профессионалы.

Койотль зарычал, но не упал. Он ударил кулаком в плечо Соболева — глухо, тяжело, как кувалдой. Боль обожгла ключицу, отдала в шею, в затылок. Соболев не вскрикнул — только выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как немеет рука. Но не отпустил дистанцию. Помнил: если отступить сейчас — Койотль добьёт.

Копьё наконец выпало из рук Койотля.

Соболев подхватил его, перехватил поудобнее — древко скользкое от крови, чужой и своей. Койотль стоял на шатающихся ногах, щит опущен, лицо залито красным, дыхание хриплое. Соболев сделал выпад — не в тело, в ногу. Обсидиан разрезал мышцу бедра, как горячий нож — масло. Койотль закричал — высоко, по-бабьи, как раненый зверь. Упал на одно колено. Кровь хлестала между пальцами, заливая землю.

Соболев поднял копьё для последнего удара. Остриё нацелено в горло. Койотль смотрел снизу вверх — с ненавистью, болью, непониманием. В его глазах не было страха. Было только одно: «Почему?»

И Соболев остановился.

Опустил копьё. Бросил на землю с таким звоном, что эхо покатилось по полю, отразилось от стен домов и замерло где-то в джунглях.

— Сдавайся.

Койотль молчал. Толпа молчала. Слышно было, как ветер шевелит верёвки ограждения.

— Сдавайся, — повторил Соболев. Голос не дрожал. — Я не хочу твоей смерти. Ты хороший воин. Но сегодня победил я.

Койотль опустил голову. Плечи обвисли, щит выпал из ослабевшей руки, грохнулся в грязь.

— Я сдаюсь, — прошептал он.

Койотль смотрел на копьё. Потом на Соболева. В его глазах не было благодарности. Было недоумение. Так смотрят на человека, который сделал нечто, выходящее за пределы понимания.

Тишина. А потом — рёв. Толпа загудела, сначала низко, как приближающаяся волна, потом всё громче, захлёбываясь, перекатываясь. Кто-то закричал: «Железный человек!» Кто-то: «Он не убил!» Кто-то заплакал. Дети, которые не понимали, что происходит, просто кричали вместе со всеми. Женщины падали на колени, старики крестились — по-своему, касаясь лба, губ и груди.