Олег Ветров – Закат солнца, восход стали (страница 14)

Соболев стоял на поле, босиком, в разодранной футболке, весь в грязи, поту и чужой крови. Дышал тяжело, прерывисто, но стоял прямо. И смотрел, как люди кричат его имя.

Текуичпо подошла первой. Прошла сквозь расступившуюся толпу, ступая босиком по грязи, пятная подол голубой накидки. Протянула руку, коснулась его лица — там, где ссадина на скуле.

— Ты победил. Теперь ты не чужак.

— Я им и не был.

Она улыбнулась. По-настоящему, впервые. Не той холодной усмешкой, которой встречала его во дворце, а тепло, открыто, как солнце.

— Моё имя — Яолли. «Та, кто смотрит в темноту».

— Красивое имя.

Она взяла его за руку. Повела к дворцу. Люди кланялись, касались его плеч, спины, рук — боязливо, благоговейно. Дети протягивали руки, но матери оттаскивали.

Соболев шёл, чувствуя, как кровь течёт по ноге, как саднит разбитая губа, как ноют рёбра. Нога подкашивалась, но он не останавливался. Он не смотрел под ноги — нельзя показывать слабость. Только шёл, чувствуя, как пальцы Яолли сжимают его руку. Только считал шаги. Один. Два. Три. Главное — не упасть. Главное — дойти.

Он сунул руку в карман, сжал бегемота — и пошёл дальше.

Кукла не увидел этот бой. Кукла не увидит ничего.

Он выиграл. Но цена была выше, чем он готов был платить

Конец пятой главы.

Глава шестая. Имя

Раздел 1. Дорога сквозь толпу

Они шли медленно. Толпа расступалась перед ними, как вода перед носом пироги — неохотно, с шёпотом и вздохами, с затяжными взглядами, которые липли к куртке, к окровавленной штанине, к лицу, разбитому в бою. Соболев чувствовал на себе сотни глаз — любопытных, испуганных, благоговейных. Чьи-то руки тянулись к нему, но замирали в сантиметре от плеча, от спины, от пальцев, сжимавших край куртки. Ему казалось, что он идёт сквозь лес, где каждый лист — глаз, а каждый шорох — молитва или проклятие.

Текуичпо — Яолли, он заставлял себя называть её новым именем, — шла рядом, не отпуская его руки. Её пальцы были тёплыми, сухими, с маленькими мозолями на ладони — от копья, от весла, от жизни, которую он не мог себе представить. Она не смотрела по сторонам. Только вперёд, на вход во дворец, который уже открывался перед ними, выпуская слуг с подносами и факелами.

— Ты истекаешь кровью, — сказала она негромко, не глядя на него, но он почувствовал, как её пальцы чуть сжались. — Койотль задел бедро. Обсидиан режет чисто, но глубоко.

— Я заметил.

— Нужно зашить. Прямо сейчас.

— У меня есть свой врач. На корабле.

— До корабля ты не дойдёшь. — Она остановилась на секунду, повернула к нему голову. — Ты потерял много крови. Вижу по губам — они бледные. И по тому, как ты давишь на меня. Не спорь.

Соболев не спорил. Он и правда чувствовал слабость — нога стала ватной, каждый шаг отдавался тупой пульсацией в ране, и каждый следующий шаг требовал всё больше усилий. Он опирался на Яолли сильнее, чем хотел бы, но она не жаловалась. Её плечо было узким, но жёстким, как корень дерева, вросший в каменистую почву.

Во дворце было прохладно. Фонтаны журчали громче обычного — вода падала с высоты, разбиваясь о каменные чаши, и этот звук почему-то казался оглушительным. Может быть, ему просто чудилось от потери крови. В коридорах горели все факелы, слуги и жрецы жались к стенам, пропуская их. Соболев заметил, что многие кланяются ему — низко, до земли. Тем, кто кланялся Яолли, она не отвечала.

Они прошли мимо комнаты, где Соболев жил последние дни. Яолли повела его дальше, вглубь дворца, туда, куда его раньше не водили. Коридоры становились уже, факелы — реже, воздух — прохладнее и тяжелее, пропитанный запахом старых циновок и сухих цветов.

— Куда мы?

— Ко мне. Там чище.

Её личные покои оказались небольшими. Небольшая комната, разделённая циновкой на две половины: спальная и, судя по всему, оружейная. На стенах висели копья, щиты, атлатли, колчаны со стрелами. В углу стоял невысокий столик, на котором лежали развёрнутые листы аматля с рисунками — воины, битвы, звёзды. И ни одного украшения. Ни золота, ни нефрита, ни перьев. Только оружие и схемы.

Она усадила его на циновку, сама села напротив, сложив ноги по-турецки. Крикнула что-то на науатле — резко, повелительно, как отдаёт приказы военачальник. Из-за двери появилась старая женщина с седыми волосами, заплетёнными в две косы, и с кожаным мешочком в руках. Её лицо было изрезано морщинами, глубокими, как сухие русла рек, а глаза — чёрные, живые, цепкие.

— Это Тенек, — сказала Яолли. — Моя кормилица. Она умеет зашивать раны. Лучше, чем ваши химики.

— Посмотрим.

Старая женщина опустилась на колени рядом с Соболевым. Не спросив разрешения, разорвала штанину от колена до середины бедра — одним резким движением, так что ткань треснула по шву. Рана была длинной — пальца четыре, не меньше, — но неглубокой. Обсидиан скользнул по касательной, не задев мышцу. Кровь уже начала сворачиваться, образуя тёмную корку по краям, и рана выглядела как улыбка, нарисованная на коже кривым художником.

Тенек достала из мешочка иглу — не металлическую, из рыбьей кости, тонкую и острую, с неестественно белым отливом. И нить — сухую, скрученную, похожую на кишку. Она понюхала нить, потом лизнула её. Соболев не спросил зачем.

— Не дёргайся, — сказала Яолли. — Она сделает быстро.

Соболев закусил губу. Первый укол иглы был резким — кость вошла в кожу труднее, чем сталь, с тупым, почти хрустящим звуком. Но дальше пошло легче. Тенек шила сноровисто, без дрожи в руках, накладывая стежок за стежком, затягивая нить с равномерным, механическим усилием. Её пальцы были жёсткими, с узловатыми суставами, и пахло от них травами и сухой кровью.

Соболев смотрел в потолок — кедровые брёвна, тёмные, с потёртостями, по которым можно было читать историю этого дома. Считал балки, чтобы не думать о боли.

— Ты была на поле? — спросил он, чтобы отвлечься.

— Да. На трибуне, рядом с отцом. Он сидел неподвижно, но я видела, как он сжал подлокотник, когда ты упал.

— Он что-нибудь сказал, когда я бросил копьё?

— Ничего. — Яолли помолчала, потом добавила тише: — Но его пальцы перестали перебирать бусы. В первый раз за весь бой. Я думала, он перестал дышать.

— Он доволен?

— Он думает. — Она поджала губы. — Мой отец всегда думает. Это его способ не принимать решений.

Соболев усмехнулся — уголком рта, не разжимая зубов. Тенек тем временем заканчивала последний стежок, завязала узел, откусила нить.

— Ты поступил умно, — сказала Яолли, глядя на руки кормилицы. — Если бы ты убил Койотля, народ бы уважал тебя, но боялся. А теперь они уважают тебя и не боятся. Это лучше.

— Я не думал об умном. — Он поморщился, когда Тенек приложила к ране лист растения. Лист был широким, мясистым, с резким запахом, от которого защипало в носу. — Я просто не хотел его убивать.

— Почему?

— Потому что он не мой враг. Он делал свою работу. Я делал свою. И он не просил пощады.

Яолли посмотрела на него долго, в упор, как будто видела впервые. Тенек приложила к ране ещё один лист, потом туго замотала её полоской чистой ткани.

— Это остановит кровь и убьёт гниль, — сказала кормилица. Первые слова на испанском, с сильным акцентом, и Соболев понял, что она выучила их специально для него. — Не мочи три дня. Приду завтра.

Она собрала мешочек, поднялась и вышла, не поклонившись. Яолли не остановила её.

Раздел 2. Язык как оружие

Соболев лежал на циновке, слушая, как за окном кричат ночные птицы. Их голоса были резкими, чужими — они не походили ни на соловьёв, ни на ворон, ни на кого из тех, кого он знал. Птицы этого мира говорили на другом языке.

Наваждение боя прошло, оставив после себя тупую боль в ноге и пульсацию в висках — глухую, ровную, как шаги уходящего патруля. Яолли ушла к себе за циновку, но не спала — он слышал, как она ворочается, как шуршит циновка под её телом.

Он думал о языке. За три дня он выучил около полусотни слов на науатле — в основном команды и названия предметов. Этого хватало, чтобы объясниться с носильщиком или попросить воды. Но понимать речь жрецов, Монтесумы, даже быструю перепалку стражников — нет. Слова распадались на куски, как песок в руках. Виола продвинулась дальше: её лингвистическое чутьё помогало ей схватывать грамматические конструкции, и к концу третьего дня она уже могла составить простое предложение. «Ты идёшь?» — «Я иду». «Он ест».

«Мы как слепые щенки, — подумал Соболев, глядя в потолок, где в щелях между брёвнами шевелились тени. — Тыкаемся носом в чужой мир, не понимая, кто друг, кто враг».

Он решил: завтра же попросит Яолли дать им учителя. А пока — учиться самому. Он начал тихо повторять про себя слова: «челль» — небо, «атль» — вода, «мики» — умирать. Слова не хотели удерживаться в голове, выскальзывали, как рыбы, оставляя после себя только смутное ощущение формы.

— Ты не спишь, — сказала Яолли из-за циновки. Голос её был сонным, но Соболев не поверил — она притворялась.

— Не спится.

— Твоя голова шумит. Я слышу, как ты бормочешь.

— Учу ваш язык.

— Зачем? — Она приподнялась, и край циновки приподнялся, открывая щель. Соболев увидел её профиль, тёмный, острый, с длинной линией носа.

— Чтобы понимать, что говорят жрецы. И чтобы ты не уставала переводить каждое моё слово.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты первый чужак, который захотел выучить науатль. Обычно они требуют, чтобы мы учили их язык. Они кричат громко и медленно, как будто мы глухие.