Олег Ветров – ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2 (страница 2)

Соболев перевёл. Парень посмотрел на него мутными глазами, кивнул, расслабил челюсть. Но не закричал. Только выдохнул — длинно, сквозь зубы, как змея.

Дон Эрнесто закончил, отступил на шаг, осмотрел работу. Шов был ровным, аккуратным — два ряда, чтобы не расходился. Швы дон Эрнесто научил ацтекских знахарок делать. Они сначала резали трупы животных, потом трупы врагов, потом перешли на живых. Одна знахарка, молодая, с длинной чёрной косой и огромными тёмными глазами, плакала, когда училась. Теперь не плачет. Привыкла.

— Тенек, — позвал дон Эрнесто.

Старая ацтекская знахарка, та самая, что зашивала Соболева после боя с Койотлем, подала банку с мазью — травяной, пахнущей смолой, мёдом и чем-то едким, от чего щипало в носу. Она не смотрела на пациента. Она смотрела на Соболева. Всегда на него.

— Твой шрам не болит? — спросила она на ломаном испанском. Кивнула на его бедро, на то место, где заживала старая рана.

— Не болит.

— Врёшь. Тенек знает. Болит к сырой погоде. Осенью будет ныть. Но ты не жалуйся. Ты мужчина. Мужчины не жалуются. Умирают молча.

Она повернулась к пациенту и начала втирать мазь в его культю. Парень зашипел, но не закричал.

— Почти не гноится, — сказал дон Эрнесто, вытирая руки ветошью, пропитанной спиртом. — Полгода назад такие раны убивали каждого третьего. Теперь — каждого десятого.

— Прогресс, — сказал Соболев.

— Прогресс — когда ни один не умирает. — Дон Эрнесто бросил ветошь в таз с кипятком. — До этого нам ещё далеко. Но мы идём.

Он посмотрел на Соболева.

— Миссис Голдберг умерла.

Соболев замер. Голдберг — старая еврейская женщина, которую привезли с собой беженцы из Испании. Она была тихой, молчаливой, всегда носила чёрный платок и молилась невидимым богам.

— Когда?

— Вчера. Старость. Сердце. Просто уснула и не проснулась. Сын пришёл утром, сказал: «Мама больше не дышит». Я проверил. Всё правильно. Не вернуть.

— Она была…

— Она была счастлива? — Дон Эрнесто усмехнулся — сухо, безрадостно. — Последние месяцы — да. Пришила пуговицы к пальто. Носила его каждый день — даже в жару. Говорила, что теперь готова к зиме. Даже если зима не наступит.

Он помолчал, отвернулся к шкафу с травами и банками.

— Я положил ей в руку пуговицу. Сын не возражал. Сын уже не надеется вернуться домой. Он надеется, что его дети увидят снег. Не он.

Дон Эрнесто не повернулся к Соболеву. Его плечи были напряжены, как будто он нёс на себе тяжесть всех умерших.

— Иди. Тебя ждут другие. Мёртвых не вернуть. А живые — ещё дышат.

Соболев вышел.

Раздел 4. «Кузнечный квартал. Где железо становится кровью»

Теночтитлан больше не обходился одной кузницей Ицтли.

За три года вокруг старой печи, которую Соболев видел в первую ночь своей новой жизни, вырос целый квартал. Сотни мастерских — больших и маленьких, с высокими трубами и низкими крышами, с навесами и без, с каменными стенами и глиняными. Здесь день и ночь ковали, плавили, отливали, закаливали. Железо, сталь, бронза, медь — всё это рождалось в печах, превращалось в оружие, инструменты, детали. Воздух здесь был горячим, сухим, пахло раскалённым металлом, углём и потом.

Всё началось с Ицтли — старого кузнеца с лицом, изрезанным морщинами как старая карта, и руками, покрытыми шрамами от ожогов, которые он получил ещё до того, как Соболев научил его делать сталь. Он был человеком, который не умел сдаваться. Когда у него ломалась печь — он чинил её. Когда кончался уголь — он находил новый. Когда ученики умирали от ожогов — он учил новых.

— Ты научил меня делать сталь, — сказал он Соболеву в тот первый год. — Теперь я научу других.

И он научил.

Он отобрал сорок учеников — самых способных, самых терпеливых, тех, кто не боялся огня и не отворачивался от смерти. Он учил их варить руду в сыродутных печах, отливать заготовки в глиняные формы, ковать сталь, закаливать её в масле, отпускать на медленном огне. Он учил их читать чертежи, которые рисовал Химик — странные рисунки, которые никто из ацтеков не мог понять, пока Ицтли не объяснял им принцип работы. Он учил их делать одинаковые детали — чтобы подходили друг к другу, как пальцы на руках.

— Допуск, — говорил Соболев.

— Не знаю этого слова, — качал головой Ицтли, но улыбался. — Знаю, что если деталь не подходит — котёл взрывается. Люди умирают. Мы делаем так, чтобы детали подходили.

Кузнечный квартал рос. Появились специалисты: одни плавили руду, другие ковали ножи и наконечники, третьи делали пружины для арбалетов, четвёртые лили пушки. Ицтли больше не стоял у наковальни — он ходил между мастерскими, проверял, советовал, ругался. Его слово было законом для всех кузнецов. Если он говорил «плохо», деталь переделывали. Если он говорил «хорошо», её принимали без вопросов.

Когда Соболев зашёл в главную кузницу, Ицтли стоял у горна, поднимая заготовку на свет. Она была раскалена добела, и он поворачивал её в руках, оценивая качество металла.

— Ицтли, — сказал Соболев. — Нужно новое оружие.

— Какое?

Соболев выложил на стол лист бумаги с чертежом. Химик рисовал его три дня, вспоминая лекции по материаловедению и уроки ОБЖ, где учитель когда-то рассказывал о бронежилетах. Чертеж был сложным: слои ткани, переплетённые волокна, система застёжек.

— Кевлар, — сказал Соболев.

Ицтли посмотрел на чертёж, потом на Соболева.

— Что это?

— Ткань. Которая останавливает пули. Её делают из нефти. У нас есть нефть. Есть химик, который знает технологию. Есть женщины, которые умеют ткать. Мы можем сделать броню, которую не пробивает аркебуза.

— Из нефти? — Ицтли усмехнулся. — Нефть — это вонючая вода, которая горит. Как из неё сделать ткань?

— Химик объяснит.

Химик уже стоял в дверях, держа в руках стеклянную колбу с мутной жидкостью. Он не спал третьи сутки — его глаза были красными, слезящимися, но горели лихорадочным блеском. Он был худым, почти истощённым, его руки тряслись от недосыпа и переутомления. Но он держал колбу так, будто в ней была его жизнь.

— Полиамид, — сказал он. — Волокно. Вытягивается из расплава. Если переплести правильно — получается ткань, которая прочнее стали.

— Покажи, — сказал Ицтли.

Химик развернул кусок материи — бледно-жёлтый, гладкий, с лёгким блеском, как у шёлка. Он сам вытянул волокна из расплава на самодельном станке, сам сплёл их на ручном ткацком станке, который сконструировала Лена. Сам провёл испытания.

— Стреляй, — сказал он Соболеву.

Соболев достал пистолет, отошёл на десять шагов, выстрелил. Пуля ударила в ткань, растянутую на деревянной раме. Ткань прогнулась, но не порвалась. Пуля застряла в ней, повиснув на нитях, как муха в паутине.

Ицтли подошёл, потрогал дыру. Провёл пальцем по краю. Потом достал нож и попытался разрезать ткань — лезвие скользнуло по поверхности, не оставляя следа.

— Это держит пулю? — переспросил он, уже зная ответ.

— Держит. Не всегда. Но часто. Испанские аркебузы слабее моего пистолета. Наша ткань их остановит.

— Сколько нужно времени, чтобы сделать такую ткань?

— На один панцирь — неделя. Если женщины будут работать в три смены.

— У нас есть женщины, — сказал Ицтли. — Им надоело сидеть дома и бояться.

Он повернулся к Соболеву.

— Мы сделаем твою ткань. Но мне нужны люди.

— Сколько?

— Двести. Триста. Те, кто умеет ткать. И тот, кто умеет делать нити. Химик не может работать за всех.

— Химик научит других. — Соболев кивнул. — Завтра приступим.

Ицтли вернулся к наковальне. Звон металла разнёсся по кузнице.

Раздел 5. «Плац. Волчата Несауаля»

На плацу, где когда-то тренировались воины с обсидиановыми копьями — тысячи лет назад, когда ацтеки были просто дикарями, — теперь стояли мишени из кедровых досок, укреплённых испанскими кирасами. Ученики Несауаля — того самого тихого парня с длинными руками, который первым научился попадать из аркебузы, — учились стрелять с трёхсот метров.

Несауаль изменился. Он больше не краснел, когда Соболев хвалил его. Он стал жёстче, требовательнее, суше. Его голос гремел над плацем, перекрывая шум ветра и крики других инструкторов.

— Целься не в ствол! — кричал он, проходя вдоль строя учеников. — Целься в то, что будет через секунду! Враг не стоит на месте! Он движется! Ты должен двигаться с ним!