Олег Ветров – ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2 (страница 4)

— Не уйду. Куда мне идти?

— Ты всегда можешь умереть. Смерть — тоже дорога.

— Не сегодня.

Монтесума закашлялся — долго, надрывно, с хрипом в груди.

— Ты изменил мою империю, — сказал он, когда кашель отпустил. — Ты дал нам железо. Теперь ты должен сделать больше.

— Что?

— Защитить нас. Испанцы вернутся. Ты должен сделать так, чтобы они боялись нас больше, чем мы боялись их.

— Сделаю. Или умру, пытаясь.

Монтесума кивнул и закрыл глаз

Раздел 9. «Вечер. Тишина перед бурей»

Солнце садилось. Соболев сидел на крыше дворца, глядя на огни города. Кузницы дымили, корабли стояли на якоре, воины тренировались на плацу. Никто не молился. Все работали.

Яолли подошла, села рядом.

— Ты устал.

— Да. Но это хорошая усталость.

— Ты гордишься?

— Не я построил. Мы.

— Ты — их командир. Они смотрят на тебя.

— Знаю. Иногда это тяжело.

— А иногда — нет?

Она взяла его за руку.

— Сева сегодня сказал «папа». Не членораздельно. Неосознанно. Но сказал.

Соболев замер.

— Он не знает, что говорит.

— Он знает. Дети чувствуют.

Он смотрел на звёзды. Думал о том, что когда-то они были чужими. Теперь стали своими.

— Пора спать, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

— Завтра всегда трудный день.

— Но послезавтра — может быть, легче.

— Не надеюсь.

— А зря. Надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное кончилось.

Она встала и ушла к сыну.

Соболев остался один.

Раздел 10. «Чималько. Голос женщины»

Чималько работала в мастерской уже семнадцатый час подряд.

Её пальцы, когда-то нежные, теперь были покрыты мозолями и микроскопическими порезами от полиамидных нитей. Она не жаловалась. Она не умела жаловаться. Её мать жаловалась — и умерла рабством. Её бабка жаловалась — и умерла от голода. Чималько решила: она будет жаловаться только тогда, когда умрёт. А пока — работа.

Рядом с ней сидела её дочь, семнадцатилетняя Тлакаль. Она училась ткать кевлар. Пальцы у неё были тоньше, но быстрее, чем у матери. Она схватывала всё на лету. Чималько смотрела на неё и чувствовала странную смесь гордости и страха. Гордость — потому что дочь была лучше неё. Страх — потому что дочь могла умереть на войне.

— Мама, — сказала Тлакаль, не отрывая глаз от станка. — Почему мы делаем это?

— Что — это?

— Броню. Для воинов. Чтобы они убивали испанцев.

— Чтобы они не умирали. Чтобы ты не умирала.

— А если я умру?

— Тогда ты умрёшь с оружием в руках. Или с броней на теле. Это лучше, чем с цепями на шее.

Тлакаль задумалась.

— А что будет после войны?

— После войны мы будем жить.

— Как?

— Как люди. Не рабы. Не жертвы. Люди.

Чималько замолчала. Она смотрела на станок, на нити, на ткань, которая могла остановить пулю. И думала: если её дочь выживет, она будет жить в мире, который построила её мать.

В мастерскую вошёл Соболев. Он остановился у двери, глядя на женщин. Чималько подняла голову.

— Что ты смотришь, Сев? — спросила она. — Не видел, как работают женщины?

— Видел. Но не так, как вы.

— А как мы?

— Вы делаете то, что не умеют мужчины.

— Мы делаем то, что должны делать. Чтобы наши дети жили.

Соболев подошёл к станку Тлакаль. Посмотрел на её пальцы, на ткань.

— Тяжело?

— Тяжело, — ответила девушка, не поднимая глаз. — Но я хочу, чтобы мой брат вернулся с войны. И я делаю для него броню.

— Он вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я построю такой мир, в котором ему не придётся воевать.

Тлакаль посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — впервые с тех пор, как он вошёл.

— Тогда я буду верить тебе. Ты не врёшь.

— Откуда знаешь?

— Я вижу глаза. У лжецов глаза бегают. У тебя — нет.

Раздел 11. «Сон Соболева»