Олег Ветров – ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2 (страница 3)

Учеников было сто двадцать — парни от двенадцати до двадцати. Несауаль не брал младше двенадцати — они ещё не умели держать аркебузу. Двенадцать — это возраст, когда мальчик становится мужчиной. Или трупом. Несауаль знал это по себе — он сам был таким, когда начал воевать.

Они слушались. Кто-то уже сбил мозоли на пальцах до крови, кто-то нюхал порох до головокружения. Никто не жаловался. Потому что Несауаль стрелял лучше всех — он мог попасть в монету с пятидесяти шагов, и потому что он не прощал слабости.

Один парень, пятнадцати лет, поплакал после того, как не попал в мишень пять раз подряд. Несауаль поставил его чистить выгребные ямы. Три дня. Парень вернулся злой, молчаливый, с горящими глазами. И больше никогда не плакал.

Увидев Соболева, Несауаль подошёл, козырнул — жест, который он перенял у своих наставников.

— Командир, — сказал он. — У нас проблема.

— Какая?

— Патроны. Кончаются. Если будем стрелять каждый день — через месяц останемся с голыми руками. Химик говорит, что может делать триста патронов в день. Но это для пушек и для ружей.

— Возьми у Ицтли свинец. И порох. Химик будет работать в две смены.

— Люди устают. Химик уже неделю спит по три часа. Его руки трясутся. Он может ошибиться. Ошибка в дозе пороха — это смерть.

— Тогда возьми помощников. Тех, кто умеет считать. Пусть отмеряют порох. Пусть льют пули.

Несауаль кивнул.

— Хорошо.

— Несауаль. Тот парень, который плакал. Что с ним?

— Чистит выгребные ямы. Говорит, что это лучше, чем стрелять. Не больно.

— А ты что сказал?

— Сказал: если он будет чистить ямы до конца жизни — будет жить долго. Но не защитит никого. Только вонять будет. Он подумал и вернулся. Теперь не плачет. Стреляет плохо, но не плачет.

— Хорошо. Продолжай.

Несауаль вернулся к ученикам. Соболев постоял ещё немного, глядя, как парни заряжают, целятся, стреляют. Кто-то попадал, кто-то нет. Но никто не опускал оружие.

Раздел 6. «Оружейная. Новое слово в защите»

В отдельной мастерской работали женщины.

Их было тридцать. Они сидели за ручными станками — грубыми деревянными рамами с натянутыми нитями, челноками из кости и дерева, — переплетая полиамидные нити в ткань. Мастерская была тесной, жаркой, пахло сырой нефтью и потом. Но женщины работали молча, сосредоточенно, как будто от их рук зависела жизнь всего города.

Рядом лежали готовые панцири — короткие куртки без рукавов, застёгивающиеся на плечах кожаными ремнями. Ткань была плотной, гладкой, с характерным блеском, как у шёлка, но тяжёлой, плотной — почти металлической на ощупь.

Старшей была Чималько — женщина лет сорока с усталым лицом и быстрыми руками. Её лицо было изрезано морщинами, как старая карта, на которой отмечены все дороги жизни. Раньше она пряла хлопок для парусов — три года назад, когда ещё не было железа. Теперь она делала броню для воинов.

— Ткань держит пулю, — сказала она, не поворачивая головы.

— Покажи, — сказал Соболев.

Чималько кивнула ученице. Та надела панцирь на деревянный манекен, отошла в сторону. Соболев выстрелил из пистолета с десяти метров. Пуля ударила в ткань. Она прогнулась, но не порвалась. Пуля застряла в нитях, повиснув на них, как муха в паутине.

Чималько подошла, осмотрела дыру, провела пальцем по краю.

— Панцирь держит один выстрел. Второй может пробить. Но испанцы стреляют раз в минуту. Наши воины убьют их быстрее.

— Хорошо. Сколько панцирей в день?

— Десять. Если будет больше нитей — больше панцирей.

— Химик даст нити.

Чималько кивнула и вернулась к станку. Её пальцы задвигались быстрее, переплетая нити в сложный узор.

Соболев вышел. На улице его ждал Химик. Он выглядел ещё хуже, чем утром — глаза провалились, щёки ввалились, руки тряслись. Но он улыбался. Улыбался так, как улыбаются только безумцы.

— Кевлар — это только начало, — сказал он. — Есть ещё керамические пластины. Обжигаем глину, вставляем в карманы на панцире. Пуля разбивается о керамику. Ткань ловит осколки.

— Тяжело?

— Тяжело. Но жить будешь.

— Делай.

Химик ушёл, оставив Соболева одного.

Раздел 7. «Бамбл и логистика»

Бамбл, ямайский бармен, стал главным по снабжению. Не потому, что умел готовить — потому что умел считать и знал, кто что умеет. Он организовал кухню на берегу, под навесом из старых парусов, где кормил рабочих, солдат и беженцев. Но его главной заботой стала не кухня — логистика.

Когда Соболев зашёл проведать его, Бамбл стоял у огромного стола, заваленного бумагами — записями, списками, расчётами. Его лицо было напряжённым, глаза бегали по строкам.

— Мистер Соболев, — сказал он, поднимая голову. — У нас проблема.

— Снова?

— Соль. Кончается. Ацтеки добывают её из озера, но она горькая. Люди жалуются. Не на вкус — на то, что кружится голова.

— Химик сказал, может очистить.

— Химик занят. Панцири, нити, порох. Ему не до соли.

— Тогда найди того, кто не занят. Кто-то наверняка знает, как выпаривать соль.

Бамбл вздохнул, потёр глаза.

— Ладно. Поищу.

— И ещё. Люди просят праздник.

— Будет праздник. Когда испанцы признают нашу независимость.

— А если не признают?

— Тогда будет другой праздник. Когда мы сожжём их флот.

Бамбл усмехнулся.

— Вы, мистер Соболев, из любой дыры сделаете праздник. Или похороны. Как получится.

Раздел 8. «Совет. Новая стратегия»

Соболев поднялся на пирамиду Уицилопочтли.

На вершине стояла статуя бога — трёхметровая, чёрная, отлитая из железа. Глаза из нефрита смотрели на город. Из рук бил пар — труба от котельной была проведена снизу. Пар шипел, клубился, делал статую живой. Боги больше не требовали крови. Боги получали пар и железо.

Яолли уже была там. Рядом — Коауак, Тлакаэлель, Монтесума (больной, но живой, сидящий в кресле, которое принесли специально для него), несколько советников.

— Ты опоздал, — сказала Яолли.

— Смотрел на город.

— Он изменился.

— Он вырос, — сказал Соболев, подходя к краю пирамиды. — Когда я впервые ступил на этот берег, здесь пахло кровью и страхом. Теперь пахнет железом и надеждой.

Тлакаэлель усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Ты сделал нас другими. Мы больше не боимся богов. Не боимся испанцев. Не боимся смерти. Мы боимся только одного — что ты уйдёшь.