Олег Ветров – ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2 (страница 1)

Олег Ветров

ЗАКАТ СОЛНЦА. ВОСХОД СТАЛИ 2

«Закат солнца, восход стали»

Книга вторая: «Гром над океаном»

ГЛАВА 1

Город, который перестал бояться

Раздел 1. «Утро, которое пахнет железом»

Соболев проснулся за час до рассвета.

Это была старая привычка, которую не могла убить даже война. Тело поднималось беззвучно, как будто внутри работал механизм, заведённый много лет назад и не знающий сбоев. Он не открывал глаз — сначала рука сама нащупала пистолет под циновкой. Холодный, надёжный металл. Пальцы проверили предохранитель, передёрнули затвор, дослали патрон. Всё на месте. Пистолет был заряжен, смазан и готов к бою, как и он сам.

Он сел на койке, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. В голове всё ещё стояла тяжесть — сон не отпускал его до конца. Снился Артём. Снилось, что он стоит на причале в Твери, а вместо Волги — чёрное озеро, и на том берегу — пирамиды. Артём звал его, махал рукой, кричал что-то, что Соболев не мог разобрать. Он пытался шагнуть в воду, но ноги не слушались, как будто приросли к деревянным доскам. Он смотрел, как Артём уходит в темноту, и не мог ничего сделать.

Проснулся с колотящимся сердцем, выругался сквозь зубы и встал.

За окном его комнаты во дворце — том самом, где когда-то жрецы требовали его крови, — уже шумел город. Соболев подошёл к окну, раздвинул занавески — грубую ткань, сотканную ацтекскими женщинами, — и посмотрел вниз.

Теночтитлан просыпался.

Это был не тот город, который он увидел в первую ночь, когда его вели на жертвенник. Тогда здесь пахло дымом, кровью и страхом. Тогда улицы были тёмными, полными теней и шёпота. Тогда люди прятались по домам, боясь богов и жрецов.

Теперь город был другим.

Он перестал бояться. Он научился строить, работать и убивать. Три года войны, три года железа, три года крови — и вот результат. Тысячи домов, сотни мастерских, десятки кораблей. Каналы, по которым шли лодки с рудой и древесиной. Пирамиды, на вершинах которых больше не требовали жертв — там работали паровые машины. Статуи богов, отлитые из железа, из рук которых бил пар.

Город жил. Он дышал, работал, рос. И в этом городе не осталось места для страха.

Соболев надел берцы — старые, потёртые, с подошвой, которая держалась на честном слове и молитве. Натянул куртку — ту самую, чёрную, с потёртыми локтями и въевшимся запахом пороха, который не выветривался даже после стирки. В левом внутреннем кармане — запасной магазин к «Глоку». В правом — сам «Глок». Он проверил его ещё раз, передёрнул затвор. Щелчок прозвучал резко, как выстрел, и разогнал последние остатки сна.

Пора.

Он открыл дверь и вышел в коридор. В тот же момент навстречу ему вышла Яолли. Она уже была на ногах — кормила маленького Севу, которому исполнилось восемь месяцев. Мальчик тянул пухлые ручки к материнской груди, жадно причмокивая, а свободной рукой хватал её за длинные чёрные волосы. Яолли не морщилась — она привыкла к этому за месяцы кормления. Её лицо, когда-то острое, почти хищное, теперь стало шире — не мягче, а как будто более обстоятельное, взрослое. Но глаза — те же. Чёрные, глубокие, с тем самым прищуром, от которого у воинов подкашивались колени. Они не потеряли своей силы. Они стали только глубже.

Она не спала. Соболев видел это по теням под глазами — серым, почти чёрным кругам, которые выдавали бессонную ночь. Не спала уже вторую ночь. Сева болел — у него резались зубы, он плакал, кричал, не давал ей сомкнуть глаз. Она сидела с ним, баюкала, кормила, меняла мокрые пелёнки. И не жаловалась. Никогда.

— Опять не спал? — спросила она, не поднимая головы.

— Спал. Мало. Ты тоже.

— Я не сплю, когда он не спит. — Она кивнула на Севу. — Он кричит. Ты не слышишь. Привык к выстрелам.

— Привык. Но его крик слышу.

— Тогда помог бы.

— Умею только убивать. И лечить — не умею. Тенек с этим справляется лучше.

Яолли усмехнулась — той самой кривой усмешкой, которую Соболев узнал ещё в тот день, когда они встретились на поле для стрельб. Тогда она была воином, который не боялся смерти. Теперь она была матерью, которая боялась за жизнь сына больше, чем за свою.

— Идёшь смотреть на город? — спросила она, перекладывая Севу к другому плечу.

— Идём.

— Возьми сына. Пусть видит, что построил его отец.

— Он не поймёт.

— Поймёт. Не сейчас — потом.

Соболев взял Севу на руки. Мальчик перестал хныкать — замер, глядя на отца широко открытыми глазами. Серьёзно, как будто оценивал его, решал, достоин ли этот человек называться его отцом. Потом улыбнулся — беззубой, младенческой улыбкой, от которой у Соболева что-то сжалось внутри.

Он кивнул.

— Идём.

Они вышли из дворца. Солнце только начинало подниматься над озером, окрашивая воду в золотой и розовый. Город встречал новый день.

Раздел 2. «Школа Лены. Казарма для волчат»

Первой остановкой была баржа.

Лена, немецкая студентка, которую Соболев помнил по первому совету — той самой ночи, когда решалась судьба Теночтитлана, — организовала школу на плавучей платформе. Три старых пироги, связанных вместе верёвками и железными скобами, накрытых огромным тентом из хлопка, пропитанного смолой, чтобы не протекал. Внутри были скамьи, выструганные из местного кедра, доска из дубовой доски, закопчённая от углей, и несколько свечей, которые Лена берегла для вечерних занятий.

Когда Соболев вошёл с Севой на руках, внутри уже шёл урок.

Лена стояла у доски и писала углём цифры — ровные, аккуратные, без единой помарки. Она писала медленно, но уверенно, выводя каждый знак с такой тщательностью, будто это было не просто число, а оружие. Дети хором повторяли за ней: «Уно — дос — трес». Счёт на испанском. Лена настояла на этом сама: «Знать язык врага — значит знать его мысли. Мы не можем победить их, если не понимаем, как они думают».

Детей было тридцать. Только мальчики — от двенадцати до шестнадцати. Лена пробовала брать девочек — родители пришли с копьями. «Наши дочери будут рожать детей, а не считать порох», — сказали они. Лена спорила, кричала, швыряла книги — она вообще была горячей, когда дело касалось справедливости. Ей сказали: «Ты чужая. Тебе здесь не указывать». Она тогда впервые при Соболеве заплакала — не от обиды, от бессилия. На следующий день пришла с твёрдым лицом и сказала: «Тогда я буду учить мальчиков. Но учить так, чтобы их сёстры не стыдились брать в руки книгу, когда вырастут».

С тех пор она не плакала. Она вообще перестала улыбаться — после того, как похоронила двоих учеников. Мальчики подорвались на порохе, когда пытались зарядить пушку по её чертежам. Ошибка была не её — они неправильно поняли инструкцию. Но Лена считала себя виноватой. Она стояла у их могил и молчала три часа. Потом вернулась к доске и продолжила урок.

Увидев Соболева, она не отложила уголь — только кивнула. Она не улыбалась ему, не здоровалась громко. Она просто кивнула и продолжила писать.

— Ты рано, — сказала она, не поворачивая головы.

— Не спится.

— Мне тоже. — Она кивнула в сторону детей. — Вчера один парень спросил: «Почему мы учимся считать? На войне нужны копья, а не цифры».

— И что ты ответила?

— Что без цифр не рассчитать порох. Что без цифр пушка бьёт в своих. Что если он хочет командовать, он должен уметь считать быстрее врага.

— И он?

— Сел и начал решать примеры. Злой. Но решал. — Она повернулась к нему. — Сев. Я не учительница. Я надзиратель. Они не хотят учиться. Они хотят воевать. Я заставляю их сидеть на месте. Это как дрессировать волков. Если волк не слушается — он либо умрёт в бою, либо убьёт своих. Я не хочу, чтобы они умирали. Поэтому я злая.

— Ты не злая. Ты справедливая.

— Для них это одно и то же.

Сева на руках Соболева засопел — он смотрел на детей с любопытством, с лёгким испугом. Они были старше его, громче, быстрее. Но он не плакал. Он просто смотрел.

— Не задерживайся, — сказала Лена, возвращаясь к доске. — У нас ещё таблица умножения. Кто не выучит — будет чистить пушки. Голыми руками. Окалина сдирает кожу до мяса. Они это знают. Поэтому учат.

Соболев вышел. Сева на его руках смотрел на учительницу, пока дверь не закрылась.

Раздел 3. «Госпиталь, где смерть отступила, но не ушла»

Дон Эрнесто, мексиканский кардиохирург, развернул госпиталь на том месте, где раньше был рынок рабов. Три года назад здесь пахло кровью, страхом и потом — ацтеки продавали друг друга испанцам, меняя жизнь на железные бусы и стеклянные побрякушки. Теперь рынок был снесён, и на его месте стояли белые палатки, натянутые между деревянными столбами. Внутри — операционные столы, шкафы с травами, банки со спиртом и кипячёные бинты.

Когда Соболев вошёл, в палатах лежало человек сорок. Раненые с учений — взрыв парового котла на прошлой неделе унёс жизни двоих, трое были покалечены, один лишился руки. Больные лихорадкой — несколько женщин и детей, которые подхватили заразу с озёрной воды. Несколько стариков, которые просто ждали своей смерти и не боялись её.

Дон Эрнесто стоял у операционного стола, перевязывая молодому ацтеку руку. Парень был бледный, с серым оттенком кожи — он потерял много крови, когда ему оторвало два пальца осколком металла. Он терпел молча — только стиснул зубы так, что желваки ходили ходуном.

— Скажи ему, чтобы не сжимал челюсть, — сказал дон Эрнесто Соболеву, не поднимая головы. — Сломает зубы. Боль — это не стыдно. Кричать — не стыдно.