Олег Ветров – Сердце, съеденное зимой (страница 3)

Амбар.

Не просто амбар — в легенде сказано, что здесь проходили языческие обряды. Место, где «грань между мирами истончается». Место, где можно переступить порог и не вернуться.

Я складываю карту в рюкзак, осторожно, по сгибам. Фотографирую несколько вырезок — вспышка выхватывает из темноты чьи-то лица на соседних стеллажах, и на секунду они смотрят. Потом выхожу из архива.

На улице по-прежнему темно. Ветер сильный, холодный — он лезет под куртку, под свитер, под кожу. Снег забивается под капюшон, тает на шее и стекает ледяными каплями за шиворот. Я иду к амбару, не обращая внимания. Ноги сами несут.

Амбар — на окраине городка, за старым кладбищем. Кресты торчат из снега, как кривые зубы. Один из них наклонился так низко, что почти касается земли — будто кланяется проходящим. Здание выглядит заброшенным — стены покосились, крыша провалилась внутрь, окна заколочены досками, которые уже сами сгнили. Но дверь открыта. Приоткрыта, будто кто-то специально оставил щель.

Я вхожу.

Внутри воняет гнилым деревом и сыростью — запах, который въедается в одежду и не выветривается потом несколько дней. Пол усыпан мусором: старые доски, ржавые гвозди, битое стекло, осколки керамики. В углу — остатки кострища. Кто-то жёг свечи. Много свечей. Я насчитываю семь чёрных лужиц воска на полу.

Я никогда не видела чёрного воска раньше. Он выглядит так, будто его не плавили огнём, а выморозили — хрупкий, с синеватым отливом. На одной из лужиц отпечаток пальца — не мой, чужой, слишком большой.

И снова — руна. Та же самая. Нарисована на стене прямо над кострищем, чёрной краской или сажей. Линии пульсируют в темноте — теперь я это вижу отчётливо, без «кажется».

Я достаю телефон, чтобы сфотографировать. Нажимаю на кнопку — экран гаснет.

Разрядился? Я только утром зарядила, на сто процентов. Тыкаю в кнопку включения — ноль реакции. Телефон мёртв, хотя я не пользовалась им почти всё утро.

Я убираю его в карман. Осматриваюсь.

Здесь холодно. Холоднее, чем снаружи. Мой пар клубится так густо, что я почти не вижу собственных рук — только тени, которые шевелятся не в такт.

— Мара?

Я резко оборачиваюсь, чуть не поскользнувшись на битом стекле.

В дверях стоит Соня.

Она выглядит испуганной — таким выражением лица я её никогда не видела. Глаза красные, как будто она плакала часами. Под нижними веками — тёмные полосы, как от слёзной туши, которую она не смыла. Волосы растрёпаны, один рукав ночной рубашки вылезает из-под куртки. Она даже не переоделась, накинула пальто поверх и побежала за мной.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. Голос звучит резче, чем я хотела.

— Я... не знаю. Я шла за тобой.

— Зачем?

— Мне приснился сон. Ты была там. В этом амбаре. И ты звала меня. Не голосом — как-то иначе. Я чувствовала, что ты в опасности.

— Я не звала тебя.

— Во сне звала.

Она заходит внутрь, ступая между осколками. Останавливается рядом со мной, смотрит на руну на стене, потом на моё запястье — туда, где под свитером скрывается руна.

— Это тот же знак, — говорит она. — Что был на окне.

— Ты помнишь?

— Я помню всё. Я никогда ничего не забываю. Ты же знаешь.

Она права. Соня — та девушка, которая помнит, что было на контрольной три года назад, вплоть до последней запятой. Её память — её проклятие и её дар. Она помнит все обиды, все неловкие моменты, все забытые дни рождения. И она помнит знак.

— Нам нужно уходить, — говорит она. Голос срывается на шёпот.

— Почему?

— Потому что здесь небезопасно.

Она берёт меня за руку. Ладонь у неё горячая — слишком горячая, как будто у неё температура под сорок. Потная и горячая — я чувствую влажность через ткань.

— Ты больна?

— Нет. Но я боюсь.

— Чего?

— Того, что случится, если мы останемся здесь слишком долго.

Я смотрю на неё. В её глазах — страх. Настоящий, неподдельный. Не тот страх, который можно проанализировать, разложить на гормоны и рефлексы. Тот, который живёт в животе и поднимается к горлу.

— Хорошо. Идём.

Мы выходим из амбара. Снаружи темнота стала ещё гуще — не как ночью, а как на дне колодца. Я не понимаю, сколько времени прошло. Кажется, мы были внутри не больше получаса — но небо из серого превратилось в чёрное, плотное, как дёготь.

— Полярная ночь началась рано, — говорит Соня. — На три дня раньше.

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал.

— Кто — он?

Она не отвечает. Просто идёт вперёд, не оглядываясь, но её плечи напряжены.

Я догоняю её, хватаю за локоть.

— Соня, кто сказал?

Она останавливается. Поворачивается ко мне. И я вижу, что её глаза изменились.

Они стали светлее. Намного светлее. Почти белыми. Как у того существа в отражении. Как у Короля.

— Ты не хочешь знать, — говорит она.

Но это уже не её голос. Голос глубже, холоднее, он раскатывается в грудной клетке, как камень, брошенный в пустой колодец. Словно говорит не человек, а ветер в печной трубе.

— Отпусти её, — говорю я. И слышу, как дрожит мой голос — впервые за эту ночь.

— Я не держу. Она сама пришла.

— Что тебе нужно?

— Тебя.

— Зачем?

— Ты уже знаешь. Твоя мать знала. И она выбрала остаться. А ты выберешь?

Соня моргает. Её глаза снова становятся нормальными — карими, тёплыми, но перепуганными. Она смотрит на меня, как будто видит в первый раз.

— Что случилось? — спрашивает она.

— Ничего. Идём.

Мы идём в общежитие молча. Снег скрипит под ногами, но мне кажется, что этот скрип не наш — чей-то ещё, кто идёт следом, но не обгоняет. Соня не задаёт вопросов. Я не предлагаю ответов.

Ночью я снова вижу сон.

Король стоит в ногах моей кровати. Он не двигается, но я чувствую, как он изучает меня — не глазами, потому что глаз у него нет, только белые провалы. Он рассматривает меня, как диковинку, как насекомое под лупой.

— Твоя мать тоже была упрямой, — говорит он. — Она не хотела отдавать любовь. Держалась дольше всех. Я брал у неё по частям: сначала страх, потом радость, потом надежду. Она сжималась, как лёд под ударом. Но не сдавалась.

— Где она?

— Здесь. Часть меня.