Олег Ветров – Сердце, съеденное зимой (страница 4)

— Отпусти её.

— Она не хочет. Она выбрала остаться. Как и ты выберешь.

Я просыпаюсь.

В комнате тепло. Батареи работают — я слышу, как булькает вода в трубах. Соня спит, свернувшись калачиком, её дыхание ровное.

На подоконнике — ледяной цветок.

Он не тает. Он не похож на иней или на снежинку — у него есть лепестки, стебель, даже крошечные трещины, как прожилки. Кто-то вырезал его из льда, но идеально, так, что не отличить от живого. Он стоит в старой кружке с отбитым краем — я не помню, чтобы ставила туда кружку.

Я смотрю на него, не касаясь.

Он не тает при комнатной температуре.

И это неправильно больше всего остального.

Глава 3. Руна

Я просыпаюсь от того, что рука горит.

Не в переносном смысле. Буквально. Кто-то приложил к запястью раскалённую кочергу. Я вскрикиваю — коротко, сдавленно — сажусь на кровати, смотрю на левую руку.

На запястье — руна.

Та самая. Что была на окне. Что была на стене амбара. Теперь выжжена на моей коже. Чёрные линии, тонкие, идеально ровные — не типографская печать, а след каллиграфа с дрожащими руками, который боялся ошибиться.

Но это не татуировка. И не ожог. Кожа не повреждена, не опухла, не покраснела. Просто изменила цвет в этих местах — стала чёрной, будто ждала под кожей и решила проявиться.

Я тру запястье. Тру сильно, до боли — не той, от которой проснулась, а другой, поверхностной. Руна не стирается. Кожа вокруг краснеет, но линии остаются.

Иду в ванную, включаю воду. Холодную. Ледяную — такую, что перехватывает дыхание. Подставляю руку под струю — пальцы немеют, руна даже не бледнеет. Мыло — натираю до белой пены — не помогает. Спирт — нашла флакон в аптечке, пахнет больницей и отчаянием — тоже.

Руна остаётся.

Я смотрю на неё в зеркало. Линии пульсируют. Отражение не врёт: пульсируют ровно в такт сердцу.

— Ты чего встала так рано? — голос Сони из комнаты. Сонный, тягучий.

— Не спится.

— У тебя рука красная. Ты обожглась?

Я прячу запястье за спину, прижимаю к пояснице. Кожа там холодная, а руна — нет, но чувствуется.

— Нет. Всё нормально.

Соня встаёт, потягивается. Хрустят суставы — привычный утренний звук, который раньше раздражал. Она идёт ко мне, заглядывает через плечо в зеркало — не на меня, на мою спрятанную руку.

— Покажи.

— Не надо.

— Мара.

В её голосе настойчивость. Незнакомая. Обычно Соня не бывает настойчивой. Предпочитает улыбаться и соглашаться, даже когда не согласна. Но сейчас — другая. Жёстче.

Я показываю руку. Медленно.

Она смотрит на руну. Молчит. Слишком долго — пять секунд, десять, пятнадцать. Лицо не меняется: не бледнеет, не краснеет.

— Ты знаешь, что это? — спрашиваю я.

— Знак приглашения.

— Откуда ты...

— Он сказал.

Я замираю. Слова повисают в воздухе — холодные, как пар изо рта Сони прошлой ночью.

— Кто?

— Ты знаешь кто.

Она отворачивается, идёт к окну. За окном — тьма. Полярная ночь вступила в свои права по-настоящему. Солнце не поднимется два месяца.

— Соня, посмотри на меня.

Она не оборачивается. Стоит спиной, плечи напряжены — линия шеи твёрдая, как струна.

— Ты слышишь его? — спрашиваю я. — Прямо сейчас?

— Не совсем. Я... чувствую. Он всегда рядом. За плечом. Дышит в затылок. Не касается, но я знаю.

— Почему ты не сказала раньше?

Она поворачивается. Глаза нормальные — карие, блестящие, с длинными ресницами. Но в них что-то изменилось. Глубина, которой не было. Или пустота. Я не могу понять.

— Потому что я думала, что схожу с ума.

— Соня...

— Думала, стресс. Полярная ночь, сессия, твоё помешательство на дневнике матери. Думала, галлюцинации. Но потом руна появилась на окне. Потом я пришла в амбар сама не знаю как. Тогда поняла — не глюки.

— Я боюсь, Мара. Я никогда так не боялась.

Я подхожу к ней, беру за руки. Ладони ледяные — не просто холодные, будто держала в снегу. Сжимаю, пытаюсь согреть. Бесполезно.

— Мы что-нибудь придумаем.

— Что? Ты не знаешь, что это за штука. Не знаешь, как с ним бороться. Даже не знаешь, кто он.

— А ты знаешь?

— Я знаю только, что он не отпустит. Никого из нас. Выбрал тебя. А через тебя — меня. И всех, кто рядом.

Она вырывает руки и уходит в ванную, закрывает дверь. Вода течёт — сначала сильная струя, потом слабее, будто крутит кран туда-сюда. Тихие всхлипывания. Приглушённые, но отчётливые.

Соня не плачет. Не помню, чтобы плакала. Когда парень бросил в день рождения — выпила полбутылки виски, станцевала на столе, уснула в коридоре. Когда умерла бабушка — замолчала на две недели, стала тихой, как рыба.

А теперь плачет. В ванной, под шум воды, чтобы я не слышала. Но я слышу.

Я смотрю на руну на запястье. Чёрные линии пульсируют в такт сердцу.

Нужно найти того, кто знает.

Эйрик живёт на окраине городка, в старом доме, который его семья арендует несколько поколений. Я знаю его только по университету — техник, чинит оборудование, настраивает проекторы, меняет лампочки. Никто не обращает внимания. Даже я не обращала — до прошлого месяца.

Но я помню: однажды отключили свет посреди пары — здесь часто, ветер валит столбы. Он зажёг свечи на кафедре и тихо запел на языке, которого я не поняла. Саамском. Песня — долгая, тягучая, похожая на ветер. Профессор Хартманн поморщился, но ничего не сказал. А я запомнила.

Стучусь в дверь в девять утра. Темно, хоть глаз выколи — фонари редкие, половина не работает. Тусклый жёлтый свет над крыльцом освещает покосившееся крыльцо, облупившуюся краску, номер 14, прибитый криво.

Эйрик открывает не сразу. Слышу шаги внутри — медленные, шаркающие. Он в старой футболке и домашних штанах, волосы растрёпаны, на щеке след от подушки. Глаза сонные, но как только видит меня — становятся внимательными. Как у зверя, учуявшего добычу.

— Мара? Что случилось?

— Мне нужна твоя помощь.