Олег Ветров – Сердце, съеденное зимой (страница 1)
Олег Ветров
Сердце, съеденное зимой
Глава
Сердце, съеденное зимой
Глава 1. Первая ночь
Сны приходят за три дня до полярной ночи.
Я знаю это не потому, что кто-то сказал. Я чувствую. Как звери чувствуют землетрясение за час до того, как треснет асфальт — шерсть дыбом, хотя земля ещё твёрдая. В воздухе появляется что-то липкое, тягучее, неправильное. Даже запахи меняются — вместо сосен и старой бумаги начинает пахнуть озоном и замёрзшим железом. Будто перед грозой, только гроза здесь бывает раз в год, и пахнет она не так.
Я просыпаюсь от холода.
В комнате плюс двадцать. Батареи работают, я сама проверяла перед сном — прижималась к ним щекой, пока не стало больно. Но мои зубы стучат, а простыня примерзла к спине. Я сажусь, сдираю ткань — она отходит с сухим треском, оставляя на коже красные полосы, которые начинают гореть через секунду. На подушке остаётся тёмное влажное пятно — я не помню, чтобы плакала во сне.
Часы на тумбочке: 3:17.
Я не помню, когда в последний раз просыпалась в три семнадцать. Но это число кажется важным. Как будто кто-то выбрал его специально — не круглое, не красивое, а случайное на вид. Чтобы я запомнила именно его, а не четыре утра или полночь.
Соня спит на соседней кровати. Она свернулась калачиком, натянула одеяло до самого подбородка — только нос и глаза торчат. Рот приоткрыт, внутри темно, и мне на секунду кажется, что оттуда не идёт дыхание. Но идёт — просто очень слабое. Во сне она выглядит младше. Исчезает её вечная улыбка, громкий смех, привычка заполнять собой любую комнату, даже пустую. Остаётся просто девушка. Хрупкая. Бледная. Такая же, как я, только спящая.
Её губы шевелятся.
Я наклоняюсь ближе, вслушиваюсь. Сначала я принимаю это за обычный сонный бред — мы все бормочем что-то, когда спишь слишком глубоко или слишком тревожно. Но потом я различаю слова.
«Не бери его руку».
Пауза. Она сглатывает — я вижу, как двигается кадык, хотя у девушек его вроде не видно, но здесь заметно.
«Не бери».
Ещё одна пауза, длиннее.
«Она взяла. И пропала».
Я касаюсь её плеча. Кожа ледяная — не просто холодная, а именно ледяная, как у мёртвой. Я не трогала мёртвых, но представляю, что они именно такие. Я отдёргиваю руку, смотрю на свои пальцы. На них нет инея, но ощущение такое, будто я прикоснулась к морозильной камере и не могу отогреть.
— Соня.
Она не просыпается. Даже не шевелится.
— Соня, ты меня слышишь?
Её дыхание ровное, спокойное. Глаза не двигаются под веками — значит, не быстрая фаза, не сновидения. Я это помню из лекций по психологии сна: быстрая фаза — глаза бегают, тело парализовано. У Сони глаза застыли.
Значит, она говорит не во сне.
Значит, кто-то говорит через неё.
Я сажусь на кровати, обхватываю колени руками. В комнате тихо. Только батареи гудят — низко, протяжно, как корабли в тумане — и ветер за окном. Но ветер здесь всегда, это Норвегия, север, за полярным кругом. Ветер здесь — единственное, что не умолкает никогда. Даже в самый тихий день он есть, просто притворяется, что его нет.
Я смотрю на окно. Стёкла запотели. Это странно, потому что на улице минус пятнадцать, и конденсат должен был замёрзнуть, превратиться в тонкую корку льда. Но он жидкий. Я вижу, как по стеклу медленно стекают капли — слишком медленно, будто не подчиняются гравитации.
И на стекле — рисунок.
Руна.
Я не эксперт по древним символам — мы проходили их на первом курсе только в контексте архетипов Юнга, никакой практической магии. Но эту я узнаю. Она была в дневнике матери. На первой странице, нарисована красными чернилами, такими яркими, что казалось, они ещё не высохли. А под ней приписка, материным почерком: «Он приходит так».
Я встаю. Ноги не слушаются — пол холодный, но я давно перестала это замечать. Подхожу к окну, провожу пальцем по стеклу. Вода тёплая. Не просто тёплая — горячая, почти обжигающая. Как будто кто-то дышал на стекло секунду назад, только что, и его дыхание ещё не остыло.
Руна остаётся на месте. Мои пальцы стирают влагу вокруг, но линии не расплываются. Я смотрю на них, и в голове всплывают слова матери: «Если увидишь этот знак — не стой. Беги. Беги, пока можешь».
Я не бегу.
Вместо этого я достаю телефон и фотографирую. Вспышка освещает комнату — резко, бело, на долю секунды превращая её в операционную. И в этот миг в отражении стекла я вижу не своё лицо. Кто-то другой. Бледный, с белыми волосами, с глазами без зрачков — просто белые провалы, как у статуи, у которой выкрасили радужку.
Я моргаю.
Отражение исчезает. Остаюсь только я — пепельные волосы, серые глаза, синяки под глазами от недосыпа. Обычная девятнадцатилетняя студентка, которая слишком много учится и слишком мало спит. Ничего особенного.
Я возвращаюсь в кровать, но не ложусь. Сажусь на самый край, прислонившись спиной к стене — штукатурка холодная, шершавая, через ткань футболки чувствуется каждая неровность. И смотрю на дверь. Жду.
Шаги начинаются через несколько минут. Или через полчаса — я потеряла счёт.
Тяжёлые. Медленные. Будто кто-то идёт, волоча ноги по бетонному полу, не отрывая подошв. Вжих-вжих-вжих — как по наждачной бумаге, как труп, которого тащат. Я сжимаю одеяло в кулаке так сильно, что костяшки белеют.
В коридоре нашего общежития никогда не бывает тихо. Всегда кто-то ходит — пьяные первокурсники, влюблённые парочки, дежурные с ключами. Но сейчас тишина такая плотная, что я слышу собственное сердце. Каждый удар отдаётся в ушах, в висках, в кончиках пальцев.
Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.
Шаги приближаются. Останавливаются прямо за дверью.
Я смотрю в глазок.
Ничего.
Коридор пуст. Тусклый свет, выцветшие стены, вытертый линолеум с дыркой у самого порога. Но на полу — мокрый след. Будто кто-то прошёл и оставил за собой тающий лёд. Лужа не растекается — она сохраняет форму следа: пятка, носок, ещё шаг.
След ведёт к нашей двери. И обрывается прямо перед порогом. Как будто тот, кто его оставил, стоял здесь, смотрел в глазок с той стороны и ждал, пока я посмотрю.
Я отступаю на шаг, потом на два. Спиной упираюсь в стену. Дверь не открывается — замок щёлкает, но остаётся на месте. Кто-то пробует ручку. Дёргает. Ещё раз. Металлическая ручка издаёт короткий скрип — высокий, как мышь.
Я смотрю на Соню. Она спит, всё так же свернувшись калачиком. Её губы больше не шевелятся. Дыхание ровное.
Ручка дёргается снова. Сильнее. Я слышу, как стонет замок — металл трётся о металл. Но держит. Тот, кто снаружи, не пытается выбить дверь, не ломится. Просто проверяет, открыто ли. Снова и снова.
Я не знаю, сколько времени проходит. Может, минута. Может, час. В конце концов шаги удаляются — такие же медленные, тяжёлые, с хрустом, будто кто-то идёт по битому стеклу. Хруст затихает. Потом исчезает совсем.
Я выдыхаю. Воздух из лёгких выходит облаком пара. Пар висит перед моим лицом несколько секунд — слишком долго для комнаты с работающими батареями.
В комнате по-прежнему холодно.
Я не сплю до утра. Сижу на кровати, прислонившись к стене, и смотрю на дверь, на окно, на Соню. Иногда проверяю телефон — фотография руны на месте. Я увеличиваю её, разглядываю линии. Они пульсируют — живые, без оговорок.
В шесть утра будильник Сони начинает играть её любимую песню — какую-то попсу, которую я ненавижу, но сейчас она звучит как спасение. Соня просыпается, потягивается, улыбается. Как ни в чём не бывало.
— Ты чего не спишь? — спрашивает она хриплым спросонья голосом. Глаза ещё слипаются, волосы торчат в разные стороны.
— Не могла уснуть.
— Опять учишься? С ума сойдёшь, Мара. Дай себе отдохнуть.
Она встаёт, идёт в душ. Я смотрю ей вслед — она не хромает, не оглядывается. Всё нормально. Как будто ничего не случилось. Как будто она не говорила чужим голосом.
Я не говорю ей о том, что слышала. Не показываю фотографию. Не рассказываю про сон, который ей снился (или не ей). Что я скажу? «Ты говорила во сне жуткие вещи»? Она посмеётся и скажет, что мне приснилось.
Я просто сижу и смотрю, как первые лучи — нет, не лучи, полярная ночь ещё не кончилась, света нет — как первые отблески тьмы за окном начинают сереть. Самую малость. Настолько, что отличаешь небо от стен.
Скоро придёт профессор Хартманн и объявит о начале исследовательского проекта. Я знаю, что запишусь. Знаю, что это опасно. Но я также знаю, что дневник матери лежит под моей подушкой, и в нём написано: «Если ты читаешь это, значит, я уже ушла. Не ищи меня. Но если ты всё-таки решишь искать — начни с амбара. И не верь ни одному его слову».
Я не знаю, кто такой «он». Но догадываюсь.
И я боюсь.
Нет.