Олег Велесов – Псы Господни 3 (страница 5)
Меня это взбесило. То, что напились, имели право. Пять дней после штурма сидели на сухом пайке, глотали слюни, глядя на расслабляющихся соседей. Но обязаны были оставить караул! Суки… А вина за это однозначно на Хрусте. Он сержант, он отвечает за службу.
Я подошёл и вбил кулак ему в нос. Его шатнуло, он сделал шаг назад, пытаясь устоять, сделал ещё один и завалился на спину. Уже из лежачего положения всхлипнул обиженно:
— За что, господин?
Из меня попёрла злоба:
— Ты на кой хер мне здесь нужен? Ты сержант или куча дерьма в новой бригантине? Где караул? Кто лагерь охраняет? Ни одного стоячего, все плашмя…
Я задохнулся. Хорошо, что никто больше под руку не попался, а то бы не обошлось без выбитых зубов.
Хруст попытался оправдаться.
— Я стоячий… был… пока не уронили… вы… меня… господин…
Твою мать, он ещё шутит! Злоба попёрла сильнее, но бить лежачего не стал, хотя отвесить пару пинков стоило.
— Глотку ему перережь, — посоветовали со стороны.
Возле повозки привязанный к колесу сидел пленник. Грязный, вонючий и абсолютно трезвый. Ему воды-то не каждый раз наливают, чего уж о вине говорить.
— Я тебе перережу, если выкуп не заплатишь.
Он в этом не сомневался.
— Заплачу́. Дай срок. Слишком много просишь. Триста ливров быстро не соберёшь…
— Ага, ты пожалобись. Детей вспомни, мать-старушку, год неурожайный. Плевать мне на твои проблемы. Если через месяц денег не будет, устрою маленькое аутодафе. Услышал меня?
Пленник криво усмехнулся:
— Кодекс рыцаря требует…
— Я не рыцарь.
Хруст кое-как смог подняться, встряхнул головой.
— Простите, господин, я сейчас всё… сделаю.
Голос его стал более уверенным, хмель выветривался.
— Собирай людей, через час выходим.
— Выходим? Но… Понял, господин. Через час выходим.
Он не стал поднимать тех, кто лежал возле шалашей, а набирающей устойчивость походкой отправился искать отсутствующих. Я отвязал мулов, запряг в повозки, начал собирать пожитки. Не моё это, конечно, дело, но иначе мы и через два часа будем топтаться на месте.
Подбежал Щенок, ни о чём не спрашивая, принялся таскать вещи из шалаша брата Стефана. Ни самого келаря, ни Сельмы поблизости я не видел. Вряд ли загуляли, оба спиртное недолюбливали, значит, ушли к маркитантам за припасами.
К лагерю медленно подходили люди. Я отметил про себя: трезвые. И при оружии.
Один выступил вперёд.
— Господин… Вы капитан псов?
Вообще-то лейтенант, но, действительно, пора становиться капитаном. Не ясно, когда судьба вновь сведёт меня с отцом Томмазо и Клещом, так что время повышать себе в звании.
— Я капитан. Чего тебе?
— Мы бы хотели с вами.
— Чего с нами? Капусту сажать, морковку сеять?
— С вами… в вашу псарню.
У двоих на сюрко перекрещивались стрелы, стало быть, они из роты Эпизона, остальные, похоже, наёмники из того сброда, который составлял баннер дю Валя. Всех вместе одиннадцать. На вид битые-перебитые и войной и миром, мне такие подойдут. Однако переманивать бойцов друг у друга дурной тон, Эпизон имеет полное право разозлиться. Ну да я их не звал, сами пришли.
— Условия мои знаете?
— Слышали.
— Тогда вот вам первое задание. Лежачих видите? Грузите на повозки. Только аккуратно, это раненные.
Собственно, благодаря этому лежачие и не разбрелись по лагерю. Зато умудрились нажраться. Возле кострища валялась пустая бочка. Сельма вернётся, велю, чтоб наградила всех клизмой.
— Как скажете, капитан, — растянул губы в улыбке боец. — А когда нам дадут сюрко с собачьими головами?
Я усмехнулся: торопыга какой.
— Сначала покажите на что способны.
В лагерь начали возвращаться бойцы. Пьяные, недовольные, часто грязные и с разбитыми мордами, но каждый понимал, что раз велели собираться, то лучше не спорить. Вернулись келарь с Сельмой, принесли корзину с мылом и старым тряпьём под бинты. Брат Стефан тут же принялся проверять хозяйство, всё ли взяли, туда ли положили. Повозок у нас было две, в каждую запрягали пару мулов, скарба было достаточно, поэтому раненым пришлось тесниться. Пленного привязали к заднему борту второй повозки. Вроде бы всё, можно трогаться. Ах да, ещё Чучельник.
Арбалетчика привёл Хруст. Вдвоём кое-как усадили его в седло, одному из новоприбывших я велел идти рядом, приглядывать, чтоб не свалился. Теперь всё. Махнул рукой: двинулись. Впереди повозки, за ними нестройная толпа псов, я на буланом замыкающим. Хруст пристроился рядом.
На наш уход, казалось бы, никто не обратил внимания. Армия продолжала развлекаться, хотя уже не так ярко, как в первые дни. Добычу успели пропить, да и вино у маркитантов подходило к концу, требовалось пополнить запасы. На обочине у леса стоял мужичок в одноцветной котте, на шее медная цепь: то ли торгаш, то ли цеховой мастер. Посмотрел на нас прищурившись. Когда проезжали мимо, спросил:
— Собрались куда-то?
— Ага, собрались, — охотно кивнул я.
— Куда?
— А, куда кривая вывезет. Надоело всё, пора другой работы искать.
— Понятненько.
— Договор же у нас с бургундцем… — с ужасом прошептал Хруст, когда мы отъехали подальше в лес. — Повесят…
— Не кипишуй прежде времени. Это приказ дю Валя. Вечером армия выдвигается к Люневилю, попробуют взять замок наскоком. Наша задача перекрыть дороги и не пускать туда никого, кто мог бы предупредить о нашем подходе.
Хруст вдохнул поглубже и свёл брови, обдумывая новость.
— А далеко шагать-то?
— Три лье.
— Далеко… Зато очухаемся, — и перекрестился, попутно рассуждая о чём-то своём. — Господи Исусе Христе… чё за жисть? Даже выпить некогда.
Три лье — это около четырнадцати километров. Расстояние выматывающее, способное отрезвить кого угодно. После первой пятёрки км псы посветлели лицами, после второй начали оглядываться на меня и по сторонам, не понимая, куда и зачем их гонят. Идти приходилось широкими долинами частью распаханными, частью заросших лесом. Солнце припекало, земля после дождей подсохла, над дорогой поднималась пыль, оседала на плечах и на лицах серым налётом.
К Люневилю вышли в сумерках. Остановились на опушке в полукилометре от замка. Псы попадали на обочину, вытирая потные лица ладонями, мы с Чучельником и Хрустом прошли вперёд, и оставаясь за деревьями осмотрели замок.
Дю Валь был прав: укрепления так себе. Стены пусть и каменные, но невысокие, по углам четыре круглых башни, над ними слегка приподнимается крыша донжона. Рва нет, впрочем, его отсутствие компенсируется тем, что замок удобно расположился на холме, тоже невысоком, однако к стенам это плюсовало ещё метра три-четыре. К воротам вела узкая дорога, поднимающаяся по склону наискось, что позволяло стрелкам на башнях и стенах вести по штурмующим постоянную стрельбу. К таким таран не подкатишь, банально, не сможешь затолкать в гору. Были бы бомбарды, на худой конец требушет, тогда да. Но с ними мороки! Ворота располагались не прямо, а под углом, и чтобы попасть надо быть очень метким. В общем, жандармам шевалье де Шоссо придётся поднапрячься и сделать всю работу самостоятельно. Ну а мы будем болеть за них.
— Что дальше, господин? — повернулся ко мне Хруст.
— А дальше надо расставить секреты влево и вправо от дороги примерно через каждые сорок-пятьдесят шагов. В каждый секрет поставь двух бойцов и одного стрелка. И не спать! Если хоть кто-то уснёт, выдеру самолично и лишу трёхмесячной оплаты. Дорогу перекрой повозками. Всё же я думаю, если кто-то и захочет предупредить гарнизон замка, то попытается прорваться по дороге, а не через лес. Там слишком темно, можно заплутать.
— Понял, господин.
Хруст двинулся обратно, я продолжил осмотр. Приближающаяся ночь уже изрядно притушила дневную яркость, и земля начинала сливаться с небом. Впрочем, контуры ещё легко различались. Левее и ближе к нам текла речка, на её берегу расположилась деревня домов на десять, с её стороны ветер доносил запах навоза и хриплое мычание не доенной коровы. По прямой до реки метров триста, и у меня мелькнула мысль, под покровом ночи перебраться в деревеньку, спрятаться, а когда жандармы пойдут на приступ, двинуться следом за ними на помощь. Ив дю Валь говорил что-то об этом. Однако тут же вспомнились презрительные лица де Шоссо и иже с ним, и желание помогать отпало. Пусть сами справляются. А моя задача перекрыть дорогу, вот этим я и займусь.
— Ну что, мой молчаливый товарищ… — вздохнул я, поворачиваясь к Чучельнику. — Как же нравится мне с тобой общаться. Никогда не споришь, не осуждаешь… В темноте стрелять можешь?
Чучельник отрицательно мотнул головой.
— А на звук?