Затем, качая в пасти зуб,
Он прорычал, от боли злобен:
– Я понял, грек, ты просто глуп
И зверю хищному подобен…
Мне сверху, с птичьей высоты,
Легко узреть, Никто безликий,
Как глубоко ничтожен ты
Среди красот природы дикой…
Ну что тебе мои слова…
Лишь нимфа… Скот на горных тропах…
Но тут упала голова,
И крепкий сон сковал циклопа.
Ахейцы свой заветный кол
Достали из навозной кучи.
Его конец в костре легко
Зажёгся краснотой трескучей.
Едва ступая босиком,
Несли, от страха холодея.
Царь подал знак – и жгучий кол
Вонзился в сонный глаз злодея.
И тут в звенящей тишине
Звериный рёв прошёл раскатом,
Все греки к каменной стене
Стояли ужасом прижаты.
Циклоп катался по земле,
Насквозь кострами прокопчённой.
В крови измазанный, в золе
Кол вырвал из глазницы чёрной.
Он выл:
– Пророк был прав лишь в том,
Что стану слеп во всей красе я!
Но мне же выжег глаз Никто,
А я боялся Одиссея!!!
Но вам отсюда всё равно
Вовек не выбраться наружу.
И, если будет суждено,
Я раньше всех поймаю мужа,
Что ослепил меня во сне,
Пронзив единственное веко,
И Посейдон поможет мне —
Он отомстит за сына грекам!
Никто вторую ночь не спал,
Пытаясь выйти из неволи…
Таились люди возле скал,
Циклоп надсадно выл от боли.
С приходом утра крупный скот
Забеспокоился заметно:
Хотелось всем встречать восход
В предгорье живописной Этны.
Кряхтя от боли, людоед
Утёс от входа отодвинул,
И самый первый робкий свет
Взбодрил голодную скотину.
Зверь сел на землю, где проход
Сужался к выходу из грота,
И начал пропускать свой скот
Сквозь пальцы в поисках кого-то.
Он перекрыл из грота путь,
И хитрость очевидной стала:
На ощупь зверя обмануть —
Сложнее, чем раздвинуть скалы.
В надежде греков отыскать,
Среди камней – неуловимых,
Зверь гладил спины и бока
Животным, проходящим мимо.
