Олег Таран – Хороший день, чтобы умереть (страница 17)
Юная служанка по имени Ксанти тщательно выводила на пергаменте пунические буквы. Слушая хозяйку, она краснела от слов, что произносила Софониба: невинной девочке-подростку трудно было выводить слова о поцелуях и объятиях.
В какой-то момент Ксанти не выдержала и сказала:
– Госпожа, может, тебе все-таки самой написать царевичу хотя бы первое письмо? Тем более что оно такое откровенное.
Софониба с недоумением повернулась к ней и недовольно произнесла:
– Послушай, девочка! Ты же знаешь, что я купила тебя на невольничьем рынке из-за твоего знания финикийского алфавита. Именно тебе предстоит писать все письма моему жениху. А теперь сама подумай: если я напишу ему первое письмо своим почерком, как ему объяснить, почему все остальные послания будут написаны совсем другим? К тому же я не люблю пачкать пальцы чернилами, они плохо отмываются с моей белоснежной кожи! И еще. Если тебе настолько не нравится работать у меня, я могу продать тебя в ближайший дом утех. Говорят, там есть любители совсем молоденьких девочек.
Последнюю фразу Софониба сказала таким жестким тоном, что перепуганная Ксанти тут же произнесла:
– Я все поняла, госпожа! Прости мою дерзость! Диктуй, пожалуйста, дальше!
Довольная, что так быстро и уверенно подавила попытку бунта юной рабыни, Софониба продолжила:
– «Отец был немного расстроен случившимся при его триумфе, но он понимает, что виноваты наемники, и на тебя не обижается. Он уже вернулся в Испанию и там воюет. Возможно, вы скоро увидитесь и, быть может, даже станете вместе воевать. А я жду, когда ты вернешься в Карфаген и сенат устроит нам обещанную свадьбу. Я хочу, чтобы это торжество запомнилось всем и стало самым ярким событием в истории Столицы мира. С любовью, твоя Софониба».
Ксанти чуть замялась, когда писала строки «твоя Софониба», но, вспомнив угрозы хозяйки, переступила через свое стеснение и завершила послание.
– Подожди, пока высохнут чернила, положи в кожаный футляр и отнеси в порт, на корабль, который идет в Испанию, – распорядилась Софониба. – И на обратном пути забеги в дом Зевксиса! Узнай, когда Рамона будет вновь собирать вечеринку. Не умирать же мне тут от скуки, пока я дожидаюсь своего ненаглядного.
Рабыня неприязненно покосилась на пунийку, затем, уложив послание в почтовый футляр, отправилась выполнять ее распоряжение.
Ниптасан готовился к богослужению. Расторопные слуги и младшие жрецы принесли все необходимое для его беседы с Баал-Хаммоном: ритуальные принадлежности, благовония, особую одежду. С какого-то момента все это начало нравиться Ниптасану, и он уже не так сильно жалел, что не стал царем.
Конечно, были у него перед главным божеством кое-какие прегрешения, связанные с плотской любовью и накоплением денег, а также стремлением к власти, но верховный жрец надеялся на богатые подношения и на мужское понимание Баал-Хаммона. Трудно удержаться, когда по мановению руки тебе доставляют все, что захочешь, включая покладистых рабынь. И непросто отказаться от высокого положения, когда можешь диктовать свою волю от имени главного божества тем, перед кем трепещут обычные смертные.
«Хорошо быть верховным жрецом! – довольно улыбнулся Ниптасан, но, поймав суровый осуждающий взгляд каменного Баал-Хаммона, тут же скромно потупил глаза и мысленно произнес: – Прости мне мою дерзость! Я радуюсь лишь тому, что могу быть к
И в этот момент он скорее почувствовал появление царицы, чем услышал ее легкие шаги. Мысленно попросив прощения у Баал-Хаммона за то, что отвлекается, верховный жрец чуть повернул голову и увидел позади всех жрецов знакомую коленопреклоненную фигуру в плаще с капюшоном, надвинутым на голову. На минуту его охватило тщеславное чувство – не каждому массилу доводилось видеть царицу Аглаур, стоящую на коленях. Однако в следующий миг он немного расстроился: «Значит, случилось что-то неприятное, если она пришла, не дождавшись окончания ритуального действа!»
Когда все завершилось и младшие жрецы со слугами покинули ритуальный зал, царица поднялась с колен и, подойдя к Ниптасану, произнесла:
– Послушай, быть может, мы совершили ошибку с этим Эзалком? Ты знаешь, что он выпросил у Гайи налоговые послабления для кочевников на следующий год?
Верховный жрец покачал головой.
– А ты слышал о том, что он убедил начальника дворцовой стражи Тимасиона и командира столичного гарнизона Мастанбала принимать на службу детей кочевников?
– Об этом знаю, я же ему это и посоветовал, чтобы у нас в Цирте было больше людей, верных нам, а не Гайе.
– А они верны нам?
Аглаур очень волновалась, глаза ее блестели, грудь высоко вздымалась. Ниптасан, только-только оправдавшийся за старые грехи, почувствовал, что не сможет устоять перед новыми.
Оглядевшись кругом, он взял Аглаур за руку и повлек ее к тайной комнате со словами:
– Идем, царица, я найду нужные слова, чтобы тебя успокоить.
Аглаур одевалась не торопясь, чувствуя, что насладившийся и тяжело дышащий верховный жрец откровенно разглядывает ее.
– Ну что, я еще ничего? Не хуже девок, которых к тебе притаскивают твои прислужники?
– Царица, ты относишься к той редкой категории женщин, которые с годами становятся только лучше, как вино становится хмельнее от хранения. Ты раскрываешься, как яркие цветы в пору их цветения, и всегда освещаешь своей красотой мир вокруг себя ярче самого солнца, – одарил любовницу изысканными комплиментами верховный жрец.
Аглаур снисходительно улыбнулась.
– Надо же, каким ты можешь быть сладкоголосым. Ну ладно, к делу! Скажи, зачем Эзалку кочевники в столице? Ты думаешь, что со смертью Гайи кто-то будет поддерживать восшествие на трон Массиниссы, который находится на другом конце земли? Мне кажется, все сразу вспомнят, что есть прямой претендент на царство – Эзалк, и всенародно выберут его. Появление кочевников в рядах стражи и гарнизона, напротив, может насторожить Гайю, и он предпримет меры.
После того как плотная длинная туника скрыла великолепное тело царицы, Ниптасан слегка опечалился, но, сосредоточившись на делах, тут же ответил:
– Эзалку нужны свои люди в столице, и это понятно. Он чувствует себя в городе как не в своей тарелке: отвык от него. Я полностью доверяю брату. В конце концов, сама подумай: зачем ему играть в опасные игры с царицей и верховным жрецом? Мы с тобой в случае чего найдем способы противостоять его провинциальной хитрости, и у нас всегда будет больше сторонников в городе.
– Я очень хочу тебе верить, Ниптасан, – произнесла Аглаур, встав возле двери. – Только ты, видимо, не услышал того, что я сказала в самом начале нашего разговора. Эзалк выпрашивает у Гайи налоговые уступки для кочевников. А это значит, что когда-то за него может встать вся кочевая Массилия. Если в нужный час все они соберутся под стенами Цирты и потребуют, чтобы Эзалк остался у власти, что тогда мы будем делать со всеми нашими городскими сторонниками?
– Обещаю тебе, что если я почувствую опасность со стороны брата, то сделаю так, что он быстрее предстанет перед Баал-Хаммоном, чем ему предначертано, – сказал верховный жрец.
– Но тогда наследником останется Массинисса! – вскричала царица. – И все, что мы затевали с тобой, закончится неудачей! Может, нам вообще следует остановиться, пока не поздно?
– Аглаур! Почему ты всегда думаешь о плохом?! – начал сердиться Ниптасан. – Отчего ты не веришь мне и все время сомневаешься? Давай доведем игру с Эзалком до конца, и ты сама увидишь нашего Мисагена на троне!
Аглаур вздохнула и, уже уходя, произнесла:
– Я хочу тебе верить. Но помни, что наша ошибка может дорого нам обойтись.
Массильское войско входило в Гадес под восторженные крики горожан. Все уже знали, что армия Массиниссы отогнала от стен города врага, провела несколько караванов с товарами к союзникам города и теперь возвращалась, сопровождая большие обозы с хлебом, мясом, овощами и фруктами.
Голодная смерть Гадесу больше не грозила, оттого и неслось по городским улицам имя спасителя:
– Мас-си-нис-са! Мас-си-нис-са!
Царевич ехал впереди своих воинов, и на его долю доставалось больше всех цветов и ярких лент. Вскоре Эльт, увешанный ими, уже начал всхрапывать и недовольно мотать головой. К Массиниссе подбегали девушки-пунийки, искренне благодарившие за спасение, были и горячие испанки, страстно говорившие что-то непонятное на своем иберийском языке. Царевич с улыбкой кивал и двигался дальше.
Во дворце правителя победителей ожидал праздничный обед. В этот раз слуги Мильхерема расстарались – столы буквально ломились от самых разнообразных блюд.
– У нас тут и пуничская, и иберийская кухня в ходу, – пояснил правитель Гадеса. – Стараемся сближаться с испанцами как только возможно.
В этот раз он позаботился о музыке и танцовщицах, среди которых были и чернявые большеглазые испанки.
Задумчиво поглядывая на одну из них, Массинисса поинтересовался:
– Скажи, Мильхерем, а как бы мне поскорее освоить иберийский язык?
– Зачем тебе? Ты же собрался возвращаться в Карфаген?
– Сифакс еще не разбит, так что о возвращении говорить пока рано. Мне бы хотелось, пока я здесь, научиться говорить с испанцами без переводчика. Я люблю учить разные языки.
– Это похвально и полезно, царевич! Вот только какого учителя ты бы предпочел: умудренного жизнью старца или разговорчивую девицу?