Олег Суворов – История одного поколения (страница 19)
— Ну как? — обратилась она к единственному зрителю, оставшись в красивой голубовато-белой комбинации.
— Нет слов! — отвечал Михаил, жадно прикуривая новую сигарету. — Жаль только, что кроме меня никто этого больше не видит!
Лариса засмеялась, одним ловким движением плеч освобождаясь от комбинации. Затем снова нагнулась и стянула телесного цвета колготки, поочередно поставив то одну, то другую ногу на приступ вешалки. Теперь оставалось снять только белье — кружевное, порочно-красного цвета, — и Лариса справилась с этим просто блестяще, явно подражая где-то виденным приемам профессиональных стриптизерш. Стоя спиной к Михаилу, она закинула руки за спину, расстегнула бюстгальтер, сдернула его и тут же повернулась лицом, «стыдливо» прикрывая грудь руками. Потом медленно развела их в стороны, снова повернулась спиной и медленно стянула с себя трусики…
У Ястребова больше не было сил сдерживаться. Соскочив с кровати, он бросился в прихожую, рывком открыл дверь и, прежде чем Лариса успела повернуться, упал на колени и принялся жадно целовать ее упругие белые ягодицы.
— Что ты делаешь? — засмеялась она, наклоняя голову и бросая взгляд через плечо.
— Не понял?
— Мы так не договаривались, поэтому я и спрашиваю — что ты сейчас делаешь?
— Сейчас — то есть в эти «тяжелые для всей страны дни, когда все прогрессивное человечество понесло невосполнимую утрату»? — уточнил Ястребов, на секунду отрываясь от своего упоительного занятия. — Пока — целую твою попу, а после этого собираюсь…
О дальнейших его намерениях мы умолчим, но отнюдь не из ложной скромности, а всего лишь потому, что пришло время заняться другими персонажами!
— …В эти тяжелые для нашей Родины дни, когда все прогрессивное человечество понесло невосполнимую утрату в лице выдающегося деятеля международного рабочего и коммунистического движения, дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева, я хотел бы вступить в ряды Коммунистической партии Советского Союза для того, чтобы… — На какое-то мгновение Эдуард Архангельский, стоявший перед партийной комиссией своего института, запнулся, едва не ляпнув фразу, смысл которой сводился к тому, «чтобы в своем лице по мере сил восполнить эту невосполнимую утрату». После такой «политической нескромности» мечту о партбилете пришлось бы отложить надолго! Эх, надо было выучить свою речь заранее — знал же, что обязательно спросят, почему он решил вступить в партию именно в это время.
А ответ был предельно простым: дело близилось к окончанию института! Эдуард уже давно перевелся на дневное отделение и теперь ходил в круглых отличниках, претендуя на «красный» диплом. Однако больше всего его интересовала партийная карьера, поэтому он уделял особое внимание комсомольской работе, как и в школе являясь практически бессменным комсоргом своего курса. Когда же еще и было вступать в партию, как не сейчас, тем более что он успешно выдержал годичный испытательный срок. Но как отвечать на дурацкий вопрос?
Партийная комиссия в составе трех человек — инструктора местного райкома, секретаря парткома и секретаря комсомольской организации института — напряженно замерла, ожидая его дальнейших слов.
— …Чтобы… Чтобы… — как назло, ничего в голову не приходило, поэтому пришлось ляпнуть самую шаблонную фразу, — чтобы быть в первых рядах строителей коммунизма.
Члены комиссии многозначительно переглянулись и стали вполголоса переговариваться. Архангельский нетерпеливо ждал, озлобленный всеми этими нелепыми, но выматывающими душу формальностями. Какого черта они делают столь многозначительные рожи, как будто видят его первый раз в жизни! Для кого, как не для этого «старого хряка» Осетрова — секретаря парткома и горького пьяницы, — он в свое время бегал за коньяком! А разве не этому молодому проходимцу Веселову — секретарю комсомольской организации и отъявленному бабнику — он писал огромные доклады для всевозможных «научно-практических конференций»! Про инструктора райкома и говорить нечего — этот прохвост мечтал о дальнейшем продвижении по партийной линии, для чего учился в Высшей партшколе при ЦК КПСС и неоднократно просил Архангельского сделать ему очередную курсовую или контрольную по общественным наукам. При этом в разговорах тет-а-тет неоднократно обещал, собака, посодействовать в занятии своего места, как только Архангельский закончит институт, а его самого сделают замзавотделом пропаганды и агитации. Все же свои люди, так чего резину тянуть? Наконец Осетров поднял голову, встал и великодушным жестом протянул заждавшемуся Архангельскому широкую и теплую ладонь.
— Комиссия посовещалась и приняла единогласное решение… Поздравляем вас, Эдуард Петрович. В это тяжелое время партия должна еще теснее сплотить свои ряды, вобрав в себя наиболее достойных представителей советской молодежи…
Почти в это же самое время, но на другом конце Москвы, разыгрывалась прямо противоположная сцена. Юрий Корницкий вошел в приемную первого секретаря райкома комсомола.
— По какому делу? — холодно осведомилась молодая и весьма эффектная секретарша, нехотя отрываясь от созерцания своих холеных ногтей.
— По личному, — коротко ответил Юрий, ловя себя на привычной мысли, приходившей к нему каждый раз, когда он видел симпатичную девицу: «Эх, поиметь бы тебя, дура!»
— А именно?
— Моя фамилия Корницкий.
— А, вы тот самый…
— Да, я тот самый, — сухо подтвердил Юрий. «Хотела сказать — жид, сука!»
— Проходите, — ледяным тоном произнесла секретарша и, нажав кнопку селектора, проворковала: — Виктор Васильевич, к вам тут некий Корницкий.
Юрий метнул на нее злой взгляд, но секретарша, хотя и почувствовала это, не подняла глаз. Открыв двойные, обитые черным дерматином двери, он оказался в кабинете первого секретаря.
— Добрый день.
Секретарь — лысоватый, но еще молодой, не старше тридцати пяти лет, мужик с отвратительно-крупной, похожей на муху родинкой на щеке, окинул его цепким взглядом из-за длинного стола, но ничего не ответил.
— Моя фамилия Корницкий, — изо всех сил стараясь сдержаться и говорить как можно более спокойным тоном, начал Юрий. — Я пришел, чтобы подать заявление на выход из комсомола.
— Так-так… Ну и чем же тебе, интересно узнать, наша организация не угодила?
«Ведь обо всем уже знает, скотина, так зачем лишний раз спрашивать?»
— Дело не в этом… — вежливо отвечал он. — Просто я с родителями уезжаю на постоянное место жительства в Израиль.
«А там комсомольской организации нет и встать на учет негде — ха-ха-ха!»
— Бросаешь Родину в трудный момент, значит?
На этот провокационный вопрос у большинства отъезжающих за границу евреев ответ был отрепетирован заранее, поэтому Юрий выдал его не раздумывая:
— Согласно Декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций в тысяча девятьсот сорок девятом году, а также Хельсинкским соглашениям, подписанным Советским Союзом, любой человек имеет право свободно избирать себе место жительства.
— Я тебя не об этом спрашиваю, — брезгливо поморщился секретарь. — Родина тебя воспитала, дала прекрасное образование… Ведь ты, кстати, в прошлом году первый медицинский закончил — так, что ли?
— Так.
— Ну вот, образование бесплатно получил, за счет нашего государства, а отрабатывать его у капиталистов собираешься?
— Почему же у капиталистов? В Израиле, между прочим, и коммунистическая партия существует. — Только с помощью этой плохо скрытой издевки Юрию удалось хоть немного «выпустить пар».
— Знаешь, что я бы делал с такими, как ты?
— Догадываюсь. — Юрий хладнокровно достал из кармана комсомольский билет с таким видом, словно готовился в любой момент положить его на стол, и спросил: — Так я могу написать заявление?
Секретарь выдержал тяжелую паузу, после чего тоном, выражавшим высшее проявление гадливости, процедил:
— Там… в приемной… у секретарши… билет у нее оставишь… Все! — Отвернувшись, он включил телевизор: «Леонид Ильич Брежнев начал свой трудовой путь…»
«Эх, ребята, с каким же удовольствием я буду вспоминать о вас в самолете, взявшем курс на Вену!» — только и подумал Юрий, выходя из райкома и жадно закуривая.
Денис Князев вышел на станции «Кропоткинская», поскольку все ближайшие к центру выходы из метро были перекрыты нарядами солдат. Шел второй день из объявленного по стране трехдневного траура. Смерть Брежнева не вызвала у Дениса особых эмоций, поскольку его интеллектуальное развитие, как в свое время и опасались школьные учителя, неуклонно шло в диссидентском направлении.
Сейчас он учился на четвертом курсе вечернего отделения исторического факультета МГУ и втайне ото всех писал историко-философский трактат, где пытался самостоятельно проанализировать тот самый строй «развитого социализма», о создании которого так долго и упорно вещал с трибун ныне преставившийся «неутомимый борец за мир».
Это занятие настолько оторвало его от повседневной реальности, что он вознамерился провести день траура в университетской библиотеке, которая находилась на проспекте Маркса рядом с Манежем. Велико же было его удивление, когда он вышел из метро и направился в сторону центра. Город был абсолютно, фантастически пуст! — если не считать многочисленных, встречавшихся через каждые двести метров военных патрулей да изредка проносящихся в сторону Кремля черных «Волг» с синими мигалками.