Олег Суворов – История одного поколения (страница 20)

Как назло, Денис оделся излишне ярко — синие джинсы, оранжевая куртка и темно-красная лыжная шапочка. Впрочем, даже не будь этого клоунского одеяния, его одинокая, длинная, нескладная фигура неизбежно привлекала бы внимание военных. Каждый патруль останавливал его и требовал документы. Денис доставал студенческий билет и объяснял, что идет в университетскую библиотеку, после чего его немедленно отпускали, и он проходил очередные двести метров — до следующего патруля, где все повторялось заново.

Все это настолько завораживало своей необычностью, что Денис усиленно вертел головой в разные стороны, жадно впитывая остроту и новизну впечатлений от фактически создавшегося «военного положения», как он мысленно окрестил про себя происходящее. (Знал бы он тогда, что через несколько лет его родной город станет ареной таких событий, по сравнению с которыми нынешнее положение покажется неискусной театральной постановкой!)

Денис уже добрался до Библиотеки имени Ленина, когда его остановил очередной патруль, топтавшийся возле подземного входа в метро.

— Князев?

Он вскинул глаза на молодого лейтенанта в надвинутой на глаза фуражке.

— Демичев, ты?

— Узнал? Куда тебя черт несет?

— В библиотеку.

— Какая на хрен библиотека, сейчас все закрыто. — Петр был явно рад старому приятелю, однако говорил излишне торопливо, словно стараясь поскорее от него избавиться. — Ты чего, вообще не видишь, что делается?

— Да вижу… — сконфузился Денис, чувствуя себя откровенным щенком. Демичев уже офицер, а он всего-навсего студент-вечерник. — Ты-то откуда здесь взялся?

— Пригнали в Москву для усиления режима, — коротко пояснил Петр. — Ладно, спускайся в метро и езжай домой. Пока похороны не пройдут, центр будет закрыт, так что сюда лучше не соваться.

— Ну ладно, пока.

Денис растерянно кивнул, прошел сквозь строй расступившихся солдат и спустился в метро. Только там он спохватился, что забыл спросить — где служит Демичев? Вернувшись домой, он первым делом сел за письменный стол, достал заветную рукопись и, переполненный впечатлениями, вывел на бумаге главный из занимавших его тогда вопросов: «В каком обществе мы живем?»

— …Светлый образ дорогого Леонида Ильича Брежнева навсегда останется в наших сердцах! — Последняя фраза была произнесена директрисой столь проникновенным, звенящим от сдерживаемых слез голосом, что все присутствующие дружно и без команды зааплодировали.

Траурный митинг проходил в актовом зале одной из московских средних школ, где уже второй год, попав сюда по распределению после института, работала Наталья Куприянова.

— А ты почему не аплодируешь? — тихо спросила она одного из своих учеников.

Тот быстро взглянул на нее и нехотя пару раз приложил ладонь к ладони. Они сидели на последнем ряду, у самого окна, причем Наталья занимала крайнее в ряду кресло. На ней была строгая черная юбка, черный жакет и сильно накрахмаленная кружевная белая блузка. Подобный наряд очень шел к ее неяркой русской красоте, и она это прекрасно сознавала, интуитивно чувствуя, как сильно волнуется сидящий рядом с ней юноша. Андрей Бекасов, ученик выпускного класса, в котором она являлась классной руководительницей, был красив как ангел. Мягкие льняные волосы, строгие голубые глаза, прямой нос, легкий юношеский румянец и чувственно очерченные губы под явственно намечавшимися усиками.

Наталья вела их класс уже второй год, и то, что он был влюблен в нее с первого же дня ее появления в школе, не составляло для нее никакой тайны. Каждый урок его голубые глаза задумчиво следили за всеми ее движениями. Наталья отчетливо понимала его чувства и в глубине души ждала — пугливо и трепетно — возможного признания, заранее страшась собственной реакции.

Закончив «женский» факультет пединститута и так по-настоящему ни разу и не влюбившись, она продолжала сохранять ту самую целомудренность и неприступность, которые, как мы помним, когда-то отпугивали от нее даже самых напористых одноклассников.

— Предлагаю принять на нашем митинге телеграмму соболезнования в адрес нашего родного Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза! — продолжала голосить директриса. — Кто за это предложение — прошу поднять руки!

Мгновенно вырос целый лес рук. Наталья подняла было свою и тут же вздрогнула, почувствовав, как ладонь Андрея легла на ее гладкое, обтянутое черными колготками колено.

— Убери! — прошептала она, чуть склонив голову в его сторону.

Вместо этого он немного сдвинул вверх подол ее юбки. Продолжая держать правую руку поднятой, левой рукой Наталья схватила теплую ладонь юноши и попыталась было снять ее, однако он воспротивился. Благодаря соприкосновению рук она ощутила, до какой степени он наэлектризован своей юношеской страстью, и с ужасом заметила, что лицо Андрея вместо обычного румянца залито сплошной краской.

— Успокойся, прошу тебя, — ласково прошептала она, сама начиная волноваться.

— Наталья Владимировна, — окликнула ее со сцены директриса. — Вы хотите что-то сказать? Или у вас есть какие-то добавления к тексту нашей телеграммы?

— Я? — озадаченно воскликнула Наталья. — Нет, нет, что вы… — и поспешно опустила поднятую руку.

Лязгнул засов, дверь распахнулась, и в камеру ворвался возбужденный зэк, которого час назад выводили на допрос.

— Братва! Главный пахан откинулся!

— Че ты врешь, падла? — вскинулись сокамерники, среди которых был и Анатолий Востряков, мотавший срок за разбойное нападение на случайного прохожего. (Это произошло месяц спустя после возвращения из армии, естественно по пьяни и с единственной целью — добыть денег на выпивку.)

— Бля буду! — перекрестился вошедший. — Сам у следователя в кабинете радио слышал! Уже и траур объявили!

— Ура!

Вопль радости сотряс стены. Началась настоящая «буза» — зэки скакали по нарам, обнимались, колотили мисками о стены и от избытка чувств орали всевозможные матерные ругательства. И только Востряков, как один из самых опытных и авторитетных, сохранил полнейшее самообладание. Внезапно выскочив на середину камеры, он повернулся спиной к двери, за которой уже слышалась подозрительная возня, и рявкнул что было сил:

— Кончай базар, козлы! — Дождавшись недоуменного молчания, он энергично продолжил: — Вам что — вонь от параши все мозги отшибла? Чему радуетесь, мудозвоны?

— Амнистия же должна быть, — неуверенно пробормотал один из зэков.

— Амнистия? — окрысился было на него Востряков, но договорить не успел — дверь распахнулась, и в тесную камеру ворвались трое здоровенных охранников, за спинами которых маячили еще несколько человек.

— Что за ор? — рявкнул старший надзиратель. — Беспорядки затеяли?

— Все путем, начальник, — среди мгновенно воцарившейся тишины спокойно отвечал Востряков, — скорбим.

— Чего?

— Скорбим, говорю, вместе со всем советским народом, — самым невозмутимым тоном повторил Анатолий.

Охранники, уже настроившиеся было на массовое избиение зэков, растерялись.

— Ну-ну, — буркнул надзиратель.

— А можно вопрос, гражданин начальник? — продолжал Востряков.

— Какой еще вопрос?

— Кто назначен председателем похоронной комиссии?

— Ну, Андропов.

— Юрий Владимирович, председатель КГБ?

— Он самый.

Охранники уже повернули было к дверям, как один из зэков вдруг пискнул вдогонку:

— Надо бы в честь новопреставленного какой-никакой город переименовать!

— Без вас разберутся, — захлопывая дверь, пробормотал надзиратель.

— Ну, что? — негромко спросил Востряков, дождавшись, пока по коридору прогремят тяжелые шаги. — Поняли, кто заступил на место главного пахана? От него вам всем такая амнистия будет, что мало не покажется…

— А это опять я! — преувеличенно-радостно заявила Маруся Сергеева, вырастая на пороге скромной однокомнатной квартиры, в которую после свадьбы переехали Вадим и Вера — теперь уже не Кравец, а Гринева.

— Вижу, что не Матерь Божия, — хмуро заявил Вадим, одетый в застиранные тренировочные штаны и старую байковую рубашку. — На очередное свидание собралась?

— Как это ты догадался? Дите вот вам решила подкинуть. — И Маруся потянула за руку хорошенького четырехлетнего малыша, одетого в щегольскую голубую курточку и вязаную шапочку с большим белым помпоном.

— Ну-ну, — буркнул Вадим, запирая дверь за непрошеной гостьей.

— Привет, Мария, — поцеловала ее в щеку вышедшая из комнаты Вера. Она была в домашнем халате, из которого выпирал огромный живот — до родов оставалось не больше двух месяцев.

— Привет, Верунчик. Ты не сердишься, что я к вам опять своего Славку притащила?

— Да разве на тебя можно сердиться, шалопутная! Ты хоть знаешь, что Брежнев умер?

— А то нет! — округлила ярко накрашенные глаза Мария. — Эка новость! Да я это сразу просекла, когда еще концерт в честь Дня милиции отменили, а после этого по радио одну похоронную музыку крутили. А вот вы знаете, какой город решили в честь дяди Лени переименовать?

— Какой же? — заинтересовался Вадим. — Неужели какой-нибудь крупный?

— Да нет, всего-навсего Набережные Челны.

— С кем хоть свидание-то? — строго спросила Вера.

— Вы его все равно не знаете.

— Опять новый?

— А зачем мне старые?