Олег Суворов – История одного поколения (страница 21)

— А с Мишкой Ястребовым больше не встречаешься?

— Да я с ним всего-то один раз и виделась — сразу после своего развода. Ну его к лешему, кобеля!

— А сама-то ты как себя ведешь! — не выдержав, вмешался в женский разговор Вадим.

— Живу — не тужу, — бойко отвечала Маруся и вдруг улыбнулась им обоим такой светлой улыбкой, что супруги переглянулись и вздохнули. — Да бросьте меня жалеть, все у меня еще будет в порядке!

— Дай-то бог! — вздохнула Вера, принимаясь раздевать ребенка. — Здравствуй, Славик, сладкий ты мой.

— Здлавствуй, тетя Вела, — с запинкой отвечал малыш.

— Все, я побежала, — выдохнула Мария и, похлопав по плечу Гринева, выскользнула на лестничную площадку.

— Ох, и догуляется она, — не выдержал Вадим, закрывая дверь и обращаясь к жене.

— А ты не каркай, — на удивление спокойно отвечала та, помоги лучше ребенка раздеть…

Настроение у начинающих рок-музыкантов было невеселым — и, разумеется, не из-за смерти «выдающегося деятеля международного коммунистического движения», а в ожидании нового ужесточения цензуры. Во время последнего прогона новой программы перед представителями Москонцерта по требованию комиссии они выступали коротко стриженными, в строгих темных костюмах и белых рубашках с галстуками. Более того, им даже запретили двигаться по сцене — и это в процессе исполнения даже самых энергичных рок-композиций! А что будет дальше, когда к власти придет бывший глава КГБ?

Рок-группа под названием «Фломастер» собралась у лидер-гитариста Игоря Попова почти в полном составе: симпатичный бледнолицый юноша — клавишник Сергиенко (будущий глава преуспевающей продюсерской фирмы и автор многочисленных шлягеров) и мощно сложенный, круглоголовый, круглоглазый и щетинистый бас-гитарист и саксофонист Заев. Не хватало только барабанщика, который был самым юным, а потому готовился сейчас к зимней сессии. Кстати, представляя его на одном из недавних провинциальных концертов, исполнявший роль ведущего Заев допустил небезопасную «политическую бестактность», назвав юного барабанщика «умом, честью и совестью нашего ансамбля». На следующий день его вызвали в местное отделение КГБ и сделали внушение:

— Эти слова были сказаны Владимиром Ильичом Лениным в адрес нашей родной Коммунистической партии, поэтому употребление их в ином контексте является кощунством. Кроме того, — добавил кагэбэшник, — эти слова написаны на партбилете.

— Но я же не член партии и никогда не видел партбилета! — попытался оправдаться Заев, после чего получил дополнительную взбучку на тему: «Незнакомство с внешним обликом партбилета не освобождает от ответственности за его оскорбление».

— Эх, перекроет нам дядя Юра кислород! — вздохнул Попов, разливая водку по стаканам. — Скоро дойдет до того, что нас будут заставлять читать перед концертом со сцены «Моральный кодекс строителя коммунизма».

— Надо было именно так и назвать нашу группу! — подхватил Заев. — Вот был бы прикол!

— Давайте лучше выпьем и поговорим о чем-нибудь другом, — со вздохом предложил Сергиенко.

Музыканты чокнулись, выпили и заговорили о том, кто, где и когда имел самое оригинальное половое сношение. Этот своеобразный конкурс эротических историй выиграл неугомонный Заев, поведавший, как однажды, направляясь со своей первой женой в гости, он вдруг так страстно ее возжелал прямо в подъезде (а дело было вскоре после дембеля!), что, зажав спичками кнопку, остановил лифт между этажами и…

— Впендюрил ей так, что кабина ходуном ходила!

А по телевизору продолжали исполнять строгую классическую музыку.

— …Поверьте моим словам, Антонина, вас ждет блестящее будущее: афиши с вашим именем, пышные букеты цветов, толпы поклонников. Такая изумительная девушка как вы, заслуживает подобной участи!

В тот вечер Антонина Ширманова была чертовски хороша — красные сапожки, черные колготки, красная юбка и короткая кожаная куртка с поднятым воротником, чтобы загораживаться от холодного ноябрьского ветра, постоянно путавшего и бросавшего на лицо длинные светлые пряди волос. Поэтому не было ничего удивительного в том, что ее провожатый — молодой черноволосый режиссер, пытавшийся создать свой, пока еще самодеятельный театр, — упоенно рисовал перед ней самые радужные картины, скромно умалчивая о собственной роли во всем этом грядущем великолепии.

Был уже поздний час, когда они, возвращаясь с репетиции, проходившей в подвале Дома медиков, не спеша шли пешком по Суворовскому бульвару, направляясь в сторону Пушкинской площади.

Антонина не зря оделась и накрасилась столь броско — в переводной французской пьесе ей отводилась роль гризетки. От нее требовалось подавать только самые короткие реплики, но при этом эффектно передвигаться по сцене, плавно покачивая бедрами, эффектно садиться на стул, закидывая ногу за ногу (на циничном актерском жаргоне это называлось «играть ногами»), и эффектно целоваться с главным героем, которого должен был играть сам режиссер. Впрочем, репетиции только начались, поэтому до поцелуев дело еще не дошло. Год назад Антонина закончила экономический факультет ВГИКа и по протекции своего отца устроилась работать на «Мосфильм» в скучной должности инженера-экономиста. Но мечты стать актрисой и пленять своей игрой зрителей не оставляли ее милую головку, поэтому она при каждом удобном случае знакомилась с молодыми режиссерами, надеясь, что ей предложат любую — пусть даже самую маленькую роль в кино. Увы, с кино пока ничего не получалось, зато две недели назад ее случайно познакомили с театральным режиссером Виталием Заславским, который сразу вскружил ей голову, во-первых, своей интересной внешностью, — а он был бледен, задумчив, чернобород и обладал удивительно-приятным, прямо-таки бархатистым тембром голоса, — во-вторых, своими обходительными манерами, в-третьих, немедленным предложением сотрудничать с его театром.

Честно признаться, первая репетиция ее несколько разочаровала — тесный, скверно освещенный, но густо прокуренный подвал и несколько уныло слонявшихся по нему фигур, одетых кто во что горазд.

— …Все это только начало, — понимая ее настроение, горячо убеждал Заславский. — Вскоре благодаря моим связям нам предложат гораздо лучшую сценическую площадку, сделают рекламу в газете, а билеты в наш театр будут продаваться через театральные кассы всего города. — Антонине очень хотелось в это верить, поэтому она ласково улыбнулась режиссеру и даже позволила взять себя под руку. — А теперь давайте поговорим о психологическом портрете вашей будущей героини. Наша знаменитая русская театральная школа трактует подобные персонажи несколько иначе, чем… — увлеченно заговорил Заславский, но тут же осекся, поскольку прямо перед ними, резко свернув к тротуару и скрипнув тормозами, остановился милицейский «воронок». Хлопнули дверцы, и оттуда показались два суровых милиционера — старшина и сержант.

— В чем дело? — поторопился спросить режиссер.

— Документы.

— Пожалуйста. — С несколько излишней поспешностью Заславский вытащил свой паспорт.

Пока старшина брезгливо листал его, сержант обратился к Антонине:

— А ваши?

— Мои? — удивилась она. — Но у меня нет паспорта, только служебное удостоверение.

— Заславский Виталий Иосифович, — тем временем лениво процедил старшина.

— Да, а в чем дело? — Режиссер был обладателем пресловутого «пятого пункта» анкеты, поэтому прекрасно понял интонацию милиционера.

— Ну что? — обратился тот к своему напарнику, который пытался при свете уличных фонарей рассмотреть мосфильмовское удостоверение Антонины.

— Паспорта нет, какое-то удостоверение…

— Все ясно. Вы можете идти, — обратился старшина к Заславскому, — а вот девушке придется проехать с нами.

— Куда это? — не на шутку испугалась Антонина.

— В отделение. У вас нет паспорта, поэтому надо выяснить вопрос о вашей прописке. Вдруг вы приехали откуда-нибудь из провинции, чтобы заниматься проституцией, а? — И он так красноречиво оглядел яркий наряд Антонины, что та невольно смутилась.

— Пожалуйста, товарищ старшина — Заславский явно разволновался, хотя и старался не показывать этого Антонине. — Можно вас на минутку?

Тот ухмыльнулся, переглянулся со своим напарником, но позволил режиссеру увлечь себя в сторону. Пока они разговаривали — причем режиссер судорожно лазил по карманам, то и дело доставая оттуда какие-то бумажки и суя их милиционеру, — Антонина стояла напротив сержанта и смущенно отводила глаза в сторону, поскольку он цинично разглядывал ее в упор.

Наконец разговор был закончен — старшина кивнул своему напарнику, они сели в машину и быстро уехали.

— Что вы им сказали? — поинтересовалась Антонина.

— Да что им скажешь, менты проклятые, паскудное племя вымогателей! — теряя самообладание вместе с интеллигентностью, глухо выругался режиссер. — Отдал почти все деньги, что у меня с собой были, теперь только на метро какая-то мелочь осталась. Черт, надо было сразу брать тачку и везти вас домой!

(В скобках заметим, что подобная мысль возникла у Заславского еще когда они только вышли на улицу, однако природная бережливость в тот момент взяла свое.)

— Неужели они отняли у вас деньги? — удивилась наивная Антонина. — Но за что?

— Эх, детка, да не за что, а почему. Потому, что в этой проклятой стране милиция, как и все правоохранительные органы, давным-давно уже полностью разложилась. Если во всех цивилизованных странах они служат для защиты рядовых налогоплательщиков, то у нас — только чтобы обирать и оскорблять. Нет, надо уезжать из этой проклятой страны с ее насквозь прогнившими государственными институтами, причем делать это как можно скорее! Когда во главе государства становится начальник тайной полиции, то ничего хорошего от этого ждать не приходится… — Тут он вскинул голову и вдруг внимательно посмотрел на Антонину. — Хотите выйти за меня замуж и уехать вместе?