Олег Смирнов – Прощание (страница 8)

Вот так получалось: и ту любил и эту. Хотя и на Женю стыдился поднять глаза. А что бесчестного, если она люба ему? Он и ее после случившегося на старице избегал, и она поняла его состояние, не осудила, только сказала: «Теперь мы повязаны одной веревочкой». «Повязаны, – подумал он. – Я люблю тебя». Иру тоже любит. Как же так? Хотелось побыстрее уехать на заставу. Может быть, там, вдали от Жени, разберется в своих чувствах, все образуется?

Как будто образовалось, как будто пошло по-старому, и с Ирой постепенно наладилось. Но Женя как бы постоянно и незримо присутствовала и здесь, на Волыни. И вот приехала. Год не писала ни ему, ни Ире, написала лишь, когда надумала погостить. Он обрадовался этому и испугался: едет к нему, не забыла. Да и он не забыл, хоть старался.

Любовь к Ире осталась, но была и любовь к Жене. Широкое, видите ли, сердце, обе помещаются. Султан, видите ли, нашелся, гарем заводит. Он иронизировал и понимал: самоирония эта вымученная, о другом нужно бы думать. Поначалу он стремился не показать виду, что приезд Жени разволновал его, но уличил сам себя: не играй в прятки, Женя приехала к тебе. И он заметался загнанно между Ирой и Женей: какой найти выход, как быть с Ирой, ты же ее обманываешь, честная натура, борец за правду. В сущности, ты и Женю обманываешь, ничего не обещая ей. Согрешил с девчонкой, тебе было хорошо, и баста, о дальнейшей ее судьбе не желаешь подумать. Ты мужик, эгоист, сукин кот! Неужели ты пуст и зряшен: с ходу влюбился в Иру, с ходу – в Женю, подвернется третья – втюришься и в третью? Неужто ты пустельга, не способен на верное и крепкое чувство?

Иногда он раздражался на Женю: зачем она не была с ним построже, он бы не сорвался, не покатил под уклон. Иногда раздражение вскипало и против Иры: почему безответная, незащищенная, не борется за свою любовь? Коли любишь, не уступай, а она только убито молчит, о чем-то догадываясь, да уголки рта скорбно изогнулись.

А чаще Игорь негодовал на себя: сам во всем виноват, не захотел бы ничего бы не было. Сломает себе жизнь да и этим женщинам сломает. Держался бы в узде, была б прочная семья. Как у Вити Белянкина. Здоровая советская семья, по определению Белянкина.

Не покидало сознание: все безнадежно перепуталось. И это когда немцы усиливают провокации на границе, стягиваются в Забужье, роют артиллерийские позиции, разворачивают орудия в нашу сторону. Тут бы целиком отдаться службе, а лейтенант Скворцов отдается переживаниям.

Было тихо, мирно, безоблачно – и конец. В один день, в один час. А может, еще и не конец, может, удастся как-то собрать рассыпанное, склеить разбитое?

Так продолжалось несколько дней. Измаявшись, Игорь набрался духу поговорить с женщинами. О чем? Ни о чем. «Выяснить отношения…» Однако его опередила Женя, сказав: «Мой отпуск кончается, а я никуда не уеду. Понимаешь, не могу! Пусть я гадкая, мерзкая по отношению к родной сестре. Тут я главная виновница, эгоистка… Но и она виновата: с пеленок баловала меня, младшую, больше, чем мама, все мне прощалось. Простит ли сейчас? А! Что мне ее прощение? Простил бы ты… Впрочем, можешь и не прощать…» И жена опередила, сказала: «Жека мне открылась… Мне больно, но я тебя люблю, как и раньше, я не сумею без тебя… Может, втроем будем?» О боже, как втроем? Разволновавшись, он закричал: «Ирина, ты порешь чешую!» – вместо чушь.

Женщины были несчастны, он это ясно видел; правда, Женя была настроена порешительнее, хотя нос и глаза у нее опухли от слез, а у Иры глаза блестели сухо, болезненно.

– Влип ты в историю, – сказал себе Скворцов, и навалилась тоска, слепая и желтая, как малярия. Если бы Женя уехала!.. Но ведь и не хотелось настаивать, что-то удерживало: вдруг разберутся они сами, женщины? Что сделать, чтобы не были они несчастны, Ира и Женя? А он пусть хлебнет полной чашей за то, что натворил. Тоску можно было лечить одним – работой. Трудись, лейтенант Скворцов, ломи, чтобы жилы рвало. Авось твоя история и рассосется. Взлетит в воздух все, что сплелось в узлы, взлетит – в семье, с майором Лубченковым, в львовском парке, с немцами за Бугом. Пожалуй, последнее время он и живет в ожидании этих взрывов…

Скворцов поворочался-поворочался на диване и в самом деле задремал. И увидел сон. Краснодарский двор с развешанным на веревках бельем, с летними печурками. Игорь и Вартан Багдасаров, закадычный дружок, гоняют тряпичный мяч, рискуя свалить бельевую подпорку или печурку. Гоняют, гоняют – и, заспорившись, в драку. Дружок с ревом улепетывает, из комнаты вылетает разъяренная Вартанова мама: «Зачем моему сыну кулак поставил на спину? Я тебе камень поставлю на голову!» Игорь независимо роняет: «Он первый полез…» Женщина ругается по-русски, по-армянски, грозится, плюет и уходит. Появляется Вартан, и дружки продолжают играть в футбол тряпичным мячиком – в линялых трусах, загорелые до угольности, со сбитыми коленками.

Забытье было коротким. Скворцов пробудился, с мимолетной улыбкой подумал: приснится же, в детстве он точно был драчлив как петух. Бивал и бит был в мальчишьих потасовках много крат. На левой щеке шрам, над правой бровью шрам, нос свернут набок: саданули сзади свинчаткой, когда команда Игоря победила в футбол «монастырских» – жили возле Троицкого монастыря, а команда Игоря была из «базарных» – жили возле городского базара. Ох и звезданули тогда по сопатке, часа три кровь текла! Памятные и, право же, приятные отметины. Было детство. Был мальчишка. Самыми бурными страстями были футбольные…

В дежурке – говор, в коридоре – шаркающие, усталые шаги. Дверь отворилась, вошедший политрук сказал:

– Ф-фу, притомился… Привет, Васико.

– Привет, дорогой.

– Тише ты! Начальник спит? Пускай отдохнет, намотался он…

– Кха? – Брегвадзе то ли кашлянул, то ли хотел спросить.

– Что, Васико?

– Скажи, дорогой, почему он дома не отдыхает?

– Обстановка.

– Какая обстановка, чтоб не спать с молодой женой?

– На границе обстановка, – веско сказал Белянкин. – Уразумел?

– Вполне. Очень ты популярно объяснил, политрук… – Скворцов усмехнулся: Витя Белянкин явно стремится выручить начальника заставы, пособляет выпутываться из щекотливого положения. Спасибо, политрук! На заставе я одного тебя посвятил в свою семейную историю. Это же твой хлеб, как ты выражаешься. И ты обязан меня воспитывать и перевоспитывать. А вообще-то мне надо к чему-то прийти в семейных хитросплетениях. Самому прийти. А может, и без меня придут? Не женщины – трибунал придет? Засудит, и все семейные проблемы отпадут…

Уже повеселевшим тоном Брегвадзе сказал:

– Дорогой, я отправляюсь с проверкой… И прежде чем растаять в ночном мраке, расскажу – не анекдот, но похоже. Во Владимире-Волынском в железнодорожном буфете продают виноград. Спрашиваю: «Какой сорт?» Отвечают: «Первый». – «Да нет, я интересуюсь, что за сорт – саперави, сакартвело, ркацители, мцване?» – «Хи-хи, мы этих сортов не знаем, у нас первый сорт, второй сорт…» Вот тебе и хи-хи, политрук! Будь здоров!

– Счастливо, – сказал Белянкин и зевнул.

Утро выдалось теплое, солнечное. О ночном дожде напоминали лужи в низинах да заполненная бурой водой колея на просеке. Земля курилась паром, в поднебесье заливался невидимый жаворонок.

Скворцов сходил на квартиру, молча побрился, вымылся. Ира так же молча поставила ему на кухне сковородку с яичницей. Он поковырял вилкой, выпил забеленного молоком суррогатного кофе и встал. Женя из своей комнатки не выходила.

Шагая по натоптанной дорожке к казарме, Скворцов увидел белянкинских пацанят – Гришку и Вовку. Между братьями разница в возрасте год, но они словно близнецы, все одинаковое: синеглазые, курносые, белобрысые, конопатые, с тощей косицей на цыплячьей шее. На сей раз у братцев назревали крупные события: Вовка и Гришка размахивали кулаками, нос к носу, как петухи клюв к клюву.

«И я был в детстве задиристый», – подумал Скворцов и улыбнулся, и мягкая эта улыбка не сразу сошла с его обветренных, потрескавшихся губ.

Вовка и Гришка наскакивали друг на друга, но, завидев Скворцова, драться раздумали. Разошлись, красные, взъерошенные. Зато шипяще обменялись любезностями:

– Толстый, жирный! Поезд пассажирный!

– Сам жиртрест! Жиртрест, жиртрест!

– А ты жирдяй!

Жирдяй – тоже значит толстый. А оба худющие как щепки.

– Не ссорьтесь, ребятки, – сказал Скворцов, пряча улыбку.

Пацаны утихомирились, однако, когда Скворцов отошел, за спиной зашипели:

– Жиртрест!

– Жирдяй!

Чертенята! Мне бы таких! Очень не хватает. Родила бы Ира, может, и не приключилось бы у меня того, что приключилось. Ребятня – ради нее стоит жить!

На крылечке заставы Скворцов задержался: взглянул на голубое бездонное небо, на желто-зеленый массив сосняка, вдохнул терпкого воздуху, прислушался. Над цветами жужжали пчелы, в траве трещали кузнечики, в лесу куковала кукушка. Белянкинский петух кукарекал с плетня, и ему тут же отзывалась коротким воем овчарка в питомнике, сколько петушок кукарекнул, столько и собака ответно провыла: дуэт!

Скворцов поправил фуражку и вошел в прохладное и сыроватое помещение.

После обеда привезли почту. Письма пограничникам роздал Скворцов, газеты рассортировал политрук. Сержант Лобода выхватил свой конверт, впился в обратный адрес, развернул листок. Скворцов спросил: