Олег Смирнов – Прощание (страница 10)

– На удар агрессора ответим тройным ударом, – сказал Белянкин. – Разобьем врага на его же территории. Малой кровью, могучим ударом!

– Видишь, любезный комиссар, мы нашли подобие общего языка.

– Нашли, когда у тебя прорезались правильные ноты. А допрежь фальшивил…

– Ну ладно! – сказал Скворцов и прихлопнул ладонями по столу. Этот жест у него обозначал: поговорили – и хватит, теперь слушайте меня. – В высокую политику нам все равно не выбиться. Наша забота – держать порох сухим, быть готовыми к любому повороту событий… Не будем называть это войной, дабы не дразнить гусей. Да, «война» и впрямь страшное слово… Разъясняя бойцам заявление ТАСС, будем призывать их не ослаблять бдительность…

– Как же увязать одно с другим?

– Увяжем, товарищ политрук, увяжем, – сказал Скворцов. – Наши люди поймут, не такие уж они глупые… Поймут: желая мира, не забывай о войне… Люди у нас в Советской стране изумительной сознательности!

– Ты нас агитируешь за советскую власть? – спросил Белянкин.

– Нет, вы и так разагитированные, – сказал Скворцов и подумал: «Да вот и сидящие передо мной – хорошие, отличные человеки. Брегвадзе и Варанову – по двадцать шесть, Белянкину – тридцатый, однако все выглядят старше своих лет: граница старит – нервы напряжены, постоянный недосып, питание от случая к случаю, всухомятку. Но мы сами выбрали эту профессию и не жалеем… Конечно, мы не святые, мы не без изъянов, а у меня их побольше, чем у друзей, но, честное слово, стране можно на нас положиться, мы служим народу верой и правдой, не дрогнем, если придется отдать жизнь…»

– О чем закручинился? – спросил Белянкин. – Во Львове были неприятности?

– Я уже тебе говорил: никаких неприятностей во Львове не было, вызывали по делам службы. И ни о чем я не кручинюсь. Будем считать разговор состоявшимся. – Скворцов снова прихлопнул ладонями по столу. – Брегвадзе и Белянкин, идите отдыхать. Занятия по изучению уставов проведет старшина, по тактике – я. Белянкин пару часов поспит, проведет политзанятия… А ты не уходишь? – спросил Скворцов, когда они остались с Варановым вдвоем.

– А ты пошто гонишь? – спросил Варанов. – Бывшего пограничника гонишь?

Это Скворцов слыхивал многократно: Варанов закончил пограничное училище, послужил на уссурийской заставе, затем – один аллах знает за что – зафуговали в железнодорожные войска. Теперь загорай у Буга, охраняя мост. А душой он пограничник!

– Коля, у меня уйма хлопот. По тактике нужно подготовиться.

– Успеешь! Подари мне десять минут, сыграем в шахматишки, блиц!

– От тебя не отвяжешься. Расставляй фигуры и учти: сегодня больше с тобой играть ни-ни!

Варанов раскрыл древнюю, облезшую доску, выгреб и расставил разношерстные, поломанные фигуры, в азарте облизался:

– Моя очередь играть белыми! Итак, е-два – е-четыре! Что вы на это возразите, гроссмейстер?

Скворцов получил мат менее чем за пять минут. Варанов потирал руки, закатывал от удовольствия белки:

– Общий счет стал семьдесят один – шестьдесят восемь. В мою пользу, разумеется. Не вру?

– Не врешь, не врешь, – рассеянно подтвердил Скворцов.

– Констатирую: вы потеряли спортивную форму, товарищ начальник…

«Не потерять бы мне пограничной формы, – подумал Скворцов. – Что-то в эдаком роде назревает… Да и достоин ли я ее?»

Дни были странные, двоякие: и проскакивали, как вагоны пассажирского Москва – Новороссийск, и тащились, как адыгейская арба на горной дороге. Проскакивали – в повседневной служебной суете, тащились – если думал об Ире и Жене и обо всем, что перевернуло его прежнюю жизнь. И он тщился не оставлять свободной минутки на эти думы. Пусть время промчится быстрее, чтоб его бытие приобрело ясность, чтоб все встало по своим местам. Неопределенность хуже всего.

Скворцов ходил на границу проверять наряды, верхом ездил на фланги и в тыл участка, с тревожной группой бежал туда, где дозором обнаружены нарушители, проводил учебные занятия, боевые расчеты, инструктажи, руководил саперными работами. Он совсем высох, кожа обтянула скулы, глаза запали, морщины глубже залегли у рта, обозначились на лбу; когда Скворцов снимал фуражку, лоб открывался, будто разделенный на половины – коричневую, загорелую, и по-зимнему беловатую, убереженную от загара фуражкой. Впрочем, такой лоб был у любого пограничника.

Из-за саперных работ между Скворцовым и Белянкиным произошла стычка. Собственно, не из-за саперных работ, а из-за того, что было с ними связано. Еще в апреле и мае Скворцов надоумился рыть первую и вторую линии окопов, в июне – третью траншею и ходы сообщения; стенки окопов, траншей и ходов сообщения обшивали досками и хворостом, накаты блокгаузов наращивали бревнами (вообще, блокгаузы отменные: глубокие, в рост человека, обшиты бревнами, накаты в три бревна, удобные амбразуры для стрельбы, из такой огневой точки не враз выкуришь). Белянкин не противился этому, при случае брался пошуровать лопатой и топором, даже поддержал Скворцова, когда заезжий командир – строевая косточка, затянут в скрипучую портупею, на сапогах серебряные шпоры с малиновым звоном – брезгливо скривился: «Копаетесь, кроты. Испортили внешний вид участка…»

Но в последние дни Скворцов как с цепи сорвался: отменил занятия по строевой подготовке («Сейчас не до шагистики!»), по физо, по противохимической защите, и вместо них – дополнительно огневая подготовка, тактика, рукопашный бой («Сейчас важнее учиться воевать!»). Самовольство, но куда еще ни шло. Так нет, додумался: якобы с согласия пограничников сократил на целый час их личное время, этот час – опять же на рытье траншей и ходов сообщения. Белянкин перепроверил – правильно, добровольное согласие пограничников налицо, но тем не менее это непорядок: кто разрешил на целый час урезать законный отдых личного состава? К неудовольствию Белянкина, комендант и начальник отряда приняли сторону Скворцова: мол, обстановка диктует, инициатива начальника заставы заслуживает одобрения. И к тому же комендант рубанул напрямик: «Единоначалие!» Знаем, знаем, от Скворцова наслушались, чуть что: «Я единоначальник!» Не придержи таковского единоначальника, так он наломает дровишек. Ну что же, политруку не пристало оспаривать майоров – начальству виднее. А все ж таки Скворцов самоуправствует. Вот-вот: не инициатива это, а самоуправство!

Начальник отряда, командиры из отрядного штаба, комендант зачастили на заставу. Прихватив Скворцова, они выдвигались к Бугу, наблюдали из кустов за сопредельной территорией или с погранвышки в бинокли. На заставу возвращались хмурые, озабоченные, молча садились на лошадей, рысили на соседние заставы.

Верхом ездил к соседям и Скворцов, обменивался с ними данными обстановки, советовался. Что б ему посоветоваться со своим политруком, так нет, советуется с начальниками чужих застав – как же, единоначальники! От соседей Скворцов приезжал не веселее, чем уезжал, Белянкину цедил: «И у них обстановка напряженная. Как и я, укрепляют участок, совершенствуют оборону, предчувствуют военное нападение». Заметьте: не «война», а «военное нападение», осторожный стал. «Укрепляют, совершенствуют…» Видать, тоже слабонервные, эти единоначальники. А уж предчувствия – из дамского обихода. Зато «я», «я» – из другой оперы. Любите поякать, Игорь Петрович…

Правда, временами Белянкин обрывал себя: что ерепенишься, ведь и ты встревожен происходящим за кордоном, не выльется ли оно в военное нападение или еще что-нибудь? А подготовиться не помешает. Так паникерство ли это?

Но вторично обрывал себя: принимай объективность оптимистичней, оптимизм – из нашего арсенала. И из Москвы уж спустили бы указание, если б положение было критическое. А то указания неизменные и уравновешенные: не поддаваться на провокации, усилить наблюдение. По всему, избыток энергии у Скворцова оборачивается крайностью: дергает себя и людей. Хотя в общем-то его энергичность, работоспособность, неутомимость симпатичны, границе отдается целиком, не лодырь, не белоручка.

Вот еще бы укрепить Скворцову семью. Признался ему Игорь, а он молчок, никому. Но Ира как-то проговорилась Кларе: разве ж бабы умеют хранить военные тайны? Семейные – тоже не умеют. И пополз слушок по заставе. В общем, невеселая историйка! Легкомысленно увлекся свояченицей, шила в мешке не утаишь, вылезло, и укололся об него пребольно. Переживает. Сколько можно переживать? Необходимо принять решение, покончить с канителью. Иначе факт морально-бытового разложения встанет во весь рост. С вытекающими отсюда последствиями.

Отказываюсь понимать, как это – заводить вторую женщину. Мало, что ли, одной? При нашей пограничной замотанности управиться бы с законной супругой, где уж там до посторонней бабы! Баловство это у Скворцова, несерьезность. В мальчиках ходит, в юношах, а на много ль младше его, Виктора Белянкина? Взрослости духа не хватает. Отсюда и завихрения по женской линии. А ведь алгебра счастья такова: любите и уважайте взаимно, супруги, растите и воспитывайте детей и на этой моральной основе стройте свое настоящее и будущее. Семья же – первичная ячейка общества. Здоровая семья – и человеку хорошо работается. В семье нелады – в работе осечки. Да, вот еще: детей у них нету, как так? А у него, Белянкина, есть пара хлопчиков и любимая жена есть, Кларочка, которую он ни на кого не променяет. Он счастлив и хочет, чтоб и все вокруг были счастливы.