Олег Смирнов – Прощание (страница 11)

Со Скворцовым он беседовал, разжевывал, что к чему, с Ириной не отважился: она как глянула на него, страдалица, так язык и прилип к гортани. Евгении внушал: «Не встревай в сестрино счастье, уматывай в Краснодар». Девица спервоначалу держала марку: «Катитесь со своими нравоучениями!» – затем лишь отворачивалась, а плечи у нее вздрагивали. Вот должность – раскладывай по полочкам то, что люди смешали в кучу, влезай туда, куда и влезать несподручно. И всегда сохраняй выдержку. Когда Евгения дерзила, как подмывало ругнуть либо отшлепать непутевую – не моги. Когда схватились со Скворцовым по поводу саперных работ и личного времени бойцов и тот тыкал под нос единоначалие, грубил: «Ваш брат, политики, говоруны, вы только болтать горазды!» – как подмывало бросить ответную колкость, а не моги. Многое не моги, политрук! Выдержка – наш стиль.

Скворцов назавтра извинялся: «Погорячился я, жалею, забудь». Забуду. Политрук не может быть злопамятным.

А Скворцов и впрямь жалел, что погорячился, сказанул необдуманное. При чем тут политики? Выходит, он сам болтун, лейтенант Скворцов. И вообще, не следует облекать свои мысли в бранчливую форму. Если они бесспорны, умны, своевременны, но в оболочке брани – не дойдут ценные мысли до адресата. О глупых и говорить не приходится. А виной всему его кубанская, казачья горячность. Никак не научится совладать с ней, взнуздываться. На посторонний взгляд, это смешно и нетерпимо, если взрослый мужик взбрыкивает. Он, Скворцов, наводит на себя критику, когда вдосталь набрыкается. А до того самоконтроль дремлет. А ему дремать нельзя, как пограничнику на посту.

Нельзя дремать на границе! На границе надо в оба глядеть и слушать. Как бы немчура коленце какое не выкинула. Что-то они затевают, фашисты, ей-богу.

Что-то? Перед собой не юли, выкладывай – войну затевают. Забужье немцами буквально нашпиговано. И продолжают, дьяволы, подтягивать танки, артиллерию, автоматчиков, пыль кисеей висит над проселками и просеками. Не соваться б вам сюда! Нам, пограничникам, понятно, будет несладко, но и вам, незваные гости, придется горько. Оставайтесь уж лучше за Бугом, не лезьте.

Обнаглели немцы невероятно! Варанов информировал: перед рассветом подбирались к часовому на мосту, часовой кричит: «Стой, ни с места!» – а они ползут. Он выстрелил вверх – тогда отошли. Перед рассветом же переправились через Буг на понтоне, напали на дозор сержанта Лободы и убрались восвояси, поотведав гранат и пулеметных очередей. Теперь Скворцов высылает на границу усиленные наряды – трех или четырех человек с ручным пулеметом.

Четырежды из сопредельных кустов обстреливались наши наряды, ребята не отвечали на огонь, но матерились после во все легкие. Белянкин их стыдил, а Скворцов сочувственно хлопал по плечам. И сам бы отвел душу непечатным выражением, да начальнику заставы не подобает. Но фашисты-то, фашисты, издеваются, шкуры!..

Порой понуждал себя: взгляни под иным углом, возможно, все представится не столь мрачно и безнадежно, ведь немцы должны понимать, что война – штука обоюдоострая, для них наверняка самоубийственная. Неужели Гитлер совершенно обезумел после побед в Польше, Франции, Бельгии, Норвегии, Югославии, Греции и где там еще? Должен же соображать: с нами у него номер не выйдет, не круглый же он идиот, этот Адольф Гитлер!

Но насилие над собой мало что давало. Как ни изворачивайся, как ни подлаживайся, под каким углом зрения ни оценивай то, что происходило за рекой, убеждение оставалось неколебимым: авантюристы и маньяки, они развяжут смертоубийственную войну, развяжут. Когда это будет? Сегодня, завтра? Месяц спустя? Но рано или поздно случится.

Казалось, немцы не весьма-то и скрывают свои намерения: купаясь в Буге, пересекали фарватер, плыли к восточному берегу, сыскав брод, становились на ноги и, отгоняемые нашими нарядами, орали: «Рус, скоро капут!»; на сыром и пологом западном берегу голопузый немец прутиком чертил на песке: «Russland kapituliert»; на оборудованных артиллерийских позициях тяжелые орудия развернуты стволами на восток; танки замаскированы ветками – стволы нацелены на восток; в прибрежных лозняках – понтонные и деревянные лодки, не для увеселительных, надо полагать, прогулок собраны они здесь. Приплюсуем: пограничная полиция заменена полевой жандармерией и полевыми войсками, втрое увеличен состав патрульных нарядов, и среди них – необычные, офицерские. А это для чего?

Вчера на взмыленном жеребце прискакал начальник штаба комендатуры, по дворе осадил коня, швырнул поводья коноводу и, уединившись со Скворцовым в канцелярии, под величайшим секретом ознакомил устно с данными: ночью на участке четвертой комендатуры Буг переплыл польский крестьянин, уверяет, что слышал, как находившиеся у него на постое немецкие офицеры говорили о нападении на Советский Союз не то двадцатого июня, не то двадцать первого.

– Будь начеку! – сказал начштаба, прихлопывая по хромовому голенищу плеткой. – Если это, конечно, не провокация.

– А вы не исключаете провокации? – спросил Скворцов.

– Все может быть, сразу не перепроверишь. Большинство-то местного населения немцы недавно отселили из пограничной полосы вглубь, – сказал начальник штаба. – Ну, я поскакал, все заставы нужно обскакать, лично предупредить о повышении боевой готовности!..

И Скворцов стал произносить на боевых расчетах:

– По имеющимся данным, Германия вынашивает планы военного нападения на Советский Союз…

Белянкин кряхтел, покашливал, кидал красноречивые взоры, но открыто выразить неудовольствие не посмел. Скворцов сказал:

– Не переживай, Виктор.

– А с чего ты взял, что я переживаю? – спросил Белянкин и недовольно покашлял.

Суббота всегда радовала возможностью передохнуть, побаниться. С передыхом не вытанцовывалось: дорывали ходы сообщения, наращивали блокгаузные накаты, перед блокгаузами вырубали кустарник, расчищая секторы обстрела из амбразур. Но с банькой порядок: натопили, натаскали и нагрели воды, часов с четырех потянулись с газетными свертками под мышкой.

Обычно банились в непреложной последовательности: сперва рядовые пограничники и сержанты, меж которых затесывались бойцы-железнодорожники, затем старшина заставы и его окружение – писарь, кладовщик, повара, – затем Брегвадзе и Варанов, затем Белянкин с семейством и завершал Скворцов с женой.

Поначалу Ира ни за что не соглашалась мыться со Скворцовым: стеснялась. Подействовал пример Белянкиных, но все же Ира не переставала конфузиться. Скворцов же, наоборот, дурачился, резвился, а бывало, и озоровал: казацкая, чертячья необузданность…

Субординация банного дня соблюдалась и нынче – с той, однако, разницей, что Скворцов зашел в предбанник с первой партией. Он наскоро простирнул трусы, майку, носовой платок, наскоро намылился, обдался из шайки, на полок париться не полез – и будь здоров, грехи смыты. Он подумал об этом и вспомнил, как Женя прыгнула в старицу: «Смою с себя грех!» Впрочем, Женя не только дерзко пошутила, но и поплакала и в испуге оглянулась. На шершавой, в потеках, стене предбанника опять возникло: Женя улыбается, руки и ноги бронзовые, с выгоревшим пушком, на шее коралловые бусы, белое платье в обтяжку, белые туфельки нетерпеливо пританцовывают, такой Женя предстала на Владимир-Волынском вокзальчике. Протяни сейчас руку – и ощутишь теплое, податливое тело. Но он не протянет, так лучше нам обоим, Жека.

Жекой звала ее, да и посейчас зовет Ира. А Женя с ней почти не разговаривает. Молчит теперь и со Скворцовым. Но сегодня утром, словно ненароком зайдя на кухню, сказала ему:

– Пожалуй, я уеду в Краснодар…

Он растерялся, не зная, что и как ей ответить. Она повторила: «Уеду домой!» – и выбежала из кухни. Сквозь тонкую дощатую дверь слышно было, как она в своей комнатушке двигала чемоданом, раскрывала шифоньер и всхлипывала. Скворцов едва не выскочил вслед за ней, но на кухню вошла Ира, принялась наливать ему чай в чашку с голубым ободочком, и он остался сидеть за кухонным столом, у чашки с голубым ободочком, подавленный безвыходностью положения и собственной мелкостью, если хотите – ничтожностью. Да-да, он мелок, ничтожен, жалок!

Но, быть может, действительно ей отбыть в Краснодар? Переболеют они трое, перемучаются, все рассосется в семье лейтенанта Скворцова и вернется на круги своя. Рассосется все? Нет! Та ему дорога и эта, без них он не сможет. И с ними отныне не сможет. Так, как было прежде, не будет. Любовь? А не моральное ли, не бытовое разложение? Явления многозначны, еще более многозначны слова, так повернут смысл, что закачаешься.

Как он будет без Жени, ежели она уедет? Надо было жениться в Краснодаре не на Ире, а на Жене?.. Запутался. Чепуха какая-то, ересь! Нет хороших, чистых и ясных мыслей, есть немощные, виляющие, скользкие мыслишки-недоноски. Сам ты на поверку скользкий тип, лейтенант Скворцов, а еще рассуждал с пафосом: «Стране можно положиться на нас, мы служим верой и правдой…» Вера и правда? Ох, краснобай ты, Игорь, хотя и произносил эту тираду мысленно. Не хватало, чтоб в публичной речи обнародовал! Да… И не забывай о нависшей над тобой тени военного трибунала. И о нависших, как туча, фашистах не забывай…

Из бани Скворцов направился в канцелярию, подписал подсунутые старшиной накладные. Потом поднялся на пограничную вышку. Часовой доложил ему, передал бинокль. В окулярах, в перекрестии делений, вставали песчаные откосы берега, ивы в рябившейся воде, желтое ржаное поле, тоже всхолмленное ветром, подлесок и лес, за каждым кустом и деревом – машина либо живой немец. А вот движения колонн на просеках и проселках не видать, пыль улеглась, часовой правильно доложил, что передвижение у немцев кончилось. Сделали свое и утихомирились? Солнце било в бинокль, закатывалось в Забужье, багровое к ветреной погоде, да ветер и сейчас уже упруго толкает вышку. Часовой неспелым, ломким баском сказал: