Олег Смирнов – Прощание (страница 7)
Тогда, на вокзальчике Владимира-Волынского, увидев ее, он так же невольно затаил дыхание – что-то поразило в ней, он долго не мог разобраться, что же именно, и лишь попозже понял: поразил доверчивый, незащищенный и одновременно по-женски вызывающий, дразнящий, напоминающий о том, что было, взгляд.
С Женей он прежде, до того, что у них случилось, встречался бегло. Вышло так, что лишь за день до его женитьбы Женя вернулась в Краснодар: ездила в Ростов на соревнования по волейболу.
– Малышка у меня перворазрядница, – гордилась Ира. – За сборную города выступает!
А женитьбу Скворцов провернул в неделю. Познакомился с Ирой у своей тетки случайно, проводил до дому, сводил в кино, на танцы – и второпях влюбился. Объясняясь, предложил: «Выходи за меня замуж». Ира была смущена: «Так скоропостижно?» – «А что же? Я военный, у нас решения принимаются быстро». – «Дай подумать…»
Ни на свадьбе, ни после, до отпуска, Скворцов как-то не вспоминал о свояченице (ну и словечко, впоследствии оно казалось неприятным, унижающим Женю!), было не до того. Ополоумевший от счастья, замороченный загсом, покупками, свадебным вечером, предстоящим отъездом на Украину, Скворцов знал одно: они муж и жена, Ира уедет с ним на заставу и будет рядом, молодая, красивая, желанная. Он был в сладком угаре, он говорил и делал то, что месяц спустя припоминалось с неловкостью, – целовал отца, мать подымал к потолку, восклицая, как любит Иру и своих родителей, как он счастлив, целовался с матерью невесты, с отцом обнимался: «Я такой счастливый, спасибо вам за дочь!» Тесть – полугрек, полуказак, кучерявый и горбоносый – хлопал его по плечу: «Для хорошего человека не жалко. Владей! Но не обижай нашу Ирочку Петриди…»
А в первую ночь, тогда они не сомкнули глаз, Ира рассказала Скворцову, как отец издевался над дочерями, над мамой, не мог простить ей чего-то в молодости. Скряга, он свою зарплату клал на сберкнижку, маме рубля не давал, но требовал, чтобы лучшие куски за столом отдавались ему. То бранил домашних на чем свет стоит, то днями не разговаривал. Подвыпив, дрался нещадно, однажды Женьке поранил голову, а маму чуть не задушил, еле спаслась, выпрыгнула в окно. Ну а на свадьбе тесть восседал чинно, благородно, со всеми был ласков, благожелателен, к вину не прикасался, как и Скворцов, потягивал лимонад и крем-соду…
Женя надумала погостить у них на заставе с начала июня. И прибыла точно первого числа. Она спрыгнула с подножки вагона, расцеловалась с Ирой, сунула ладошку лодочкой Скворцову. Он придержал сильную и влажную ладонь, подумал: «Как мне смотреть ей в глаза? Как Ире смотреть? И ради чего она приехала? Напомнить о том, что произошло в отпуске?» Сказать ему что-нибудь? От него услышать? Так ему сказать нечего, кроме того, что помнит ее и любит, как в тот давний день… И затем подумал: «Она младше жены на два года, и столько же прошло после нашей свадьбы. Значит, такой была Ира два года назад», – подхватил чемоданчик и сумку, и все заторопились к дряхлому, скособоченному автобусу – довезет до Устилуга, оттуда на бричке – придет с заставы.
В тряском автобусике, в еще более тряской бричке Скворцов касался то плеча, то локтя Жени, то коленки, перехватывал ее взгляд, слушал, как она болтает с Ирой, покусывал былинку, вставлял в разговор малозначительные слова и вдруг почувствовал: ради него,
О, знать бы, где упасть, соломки б подстелил! Впрочем, не так: знать бы, как запросто может сломаться привычное, устойчивое счастье и на его месте возникнуть что-то новое, не определишь сразу – счастье ли это либо что иное. Опять не так: мы сами, не задумываясь, ломаем то, что было нам дорого, что создавали навечно, ломаем. А что будет выстроено взамен?
Женя болтала с Ирой, стряпала на кухне, обедала со Скворцовыми на терраске, показывала ему язык, если он слишком пристально взглядывал на нее, носилась по флигелю и двору, дурачилась с белянкинскими пацанами, играла с пограничниками в волейбол.
Скворцов волейбола не признавал: деликатная, благовоспитанная игра. Вот футбол – это гвоздь. Одно время он сколотил на заставе две команды, и они с усердием пинали мяч на опушке, пока комендант погранучастка не просек: «Людей подкуете, хромые будут нести службу? Отставить футболы!» Скворцов похорохорился: «Указание начальника физподготовки отряда: тренироваться перед кустовыми соревнованиями». Комендант отрезал: «Твой непосредственный начальник – я. Точка! Физкультурничку призы подавай, а мне – охрану границы. Обстановка, сам понимаешь, какая, не маленький». Не маленький, обстановку понимаю: не до футболов. А до волейболов?
Ах эти волейболы! В Краснодаре, во дворе студенческого общежития, напротив дома Петриди, по вечерам на спортплощадке играли в волейбол, в баскетбол, в пинг-понг, и Женя потащила Скворцова туда. Без футбола ему там было неинтересно, но он пошел, потому что остался один, без Иры. Жена уехала в станицу. Зачем, Игорь толком и не понял. То есть понял: к подруге, вместе в пединституте учились, теперь она учительствует в станице, хочет видеть Иру, а Ира хочет видеть ее. Как не по душе был Скворцову этот отъезд! Не в том суть, что его оставили, как вещь, даже не спросили: может, и ты поедешь со мной? Просто сказали: не скучай, Жека тебя развлечет, я скоро вернусь. А он скучал, и отчего-то беспокоился, и боялся остаться один. Ира, не уезжай! Но этого он ей не сказал, лишь подумал. То, что жена так легко отозвалась на просьбу подружки, не пригласила и его с собой, кольнуло. И встревожило. Да, не надо было ему оставаться в одиночестве…
А еще оттого пошел на спортплощадку, что Женя позвала. Что-то у него с ней происходило в этот приезд – после годичной разлуки. Что происходило? Внешне ничего. Но внутренне, но подспудно назревало нечто необратимое. Когда оно началось, не заметил. А ведь за минувший год они строчкой не обменялись, Женя писала Ире, ему предназначались лишь приветы…
Они с Ирой приехали в отпуск с границы и в мирном городке Краснодаре отдыхали как отдыхалось: ходили по родным, в кино, на концерты, на Кубань купаться вдвоем, а то и с Женей. Истек год после свадьбы, и Скворцов с удивлением отмечал про себя: смотри-ка, год! Ничего вроде бы внешне не изменилось, и сами они прежние. А может, изменились? Женя-то определенно изменилась. Будто молоденькая, еще больше помолодела. Люди обычно стареют с годами. Проходят с годами, подумалось Скворцову, умирают молодость, любовь, полнота бытия, остается одно – память о них. Во всяком случае, Скворцов ощущал, что прожитый год сделал его старше. А Женю, выходит, сделал еще моложе! И вместе с тем она стала, конечно, более взрослой, более зрелой и более уверенной, и то, как глядела на него, волновало, тревожило и радовало. Взгляда ее он не брался определить, но знал точно: во взгляде этом нет равнодушия. И он желал, чтобы не было равнодушия, чтоб другое было…
В тот вечер Игорь отирался у столба, у сетки, глазел отчасти на игру, в основном на Женю. Она показывала ему язык, делала нос, затем потащила за рукав на свою площадку: «Нечего баклуши бить, вытягивай, Игорек, команду!» Он вытягивал как умел, переходил по площадке за ней, она набрасывала ему мяч над сеткой, кричала: «Гаси!» Он гасил – не так чтоб очень уж здорово, до нее ему было далековато.
Когда разыгрывался решающий мяч, оба они бросились за ним, столкнулись, и, чтобы Женя не упала, Скворцов подхватил ее за плечи, на миг ощутив, как вздрогнуло и покорно расслабилось ее тело. Пораженный, обрадованный, испуганный, не веря еще до конца, он отпустил ее и тут понял: у них произойдет все.
Еще накануне Женя приглашала его поехать на Старую Кубань. И с утра, прихватив с собой циновку и полотенца, они дребезжащим, вихляющим трамваем подались на уютные, малолюдные старицы. Купались, загорали, дурачились. Уже перед обедом Женя вышла на берег, он продолжал отмеривать саженками, нырять, делать в воде стойку, кувыркаться. Потом вышел и он. Увидел Женю в кустах, на циновке. И будто помимо желания побрел к ней. Он именно брел – останавливался, топтался, ибо удерживал себя: на что решился, к чему это приведет, одумайся, пока не поздно! Но было уже поздно: как ни тормози шаг, как ни уговаривай себя, ноги вели вперед. Горло ссохлось, в глазах плыло. И Женя, лежавшая на циновке, поплыла ему навстречу, ближе и ближе. Она подняла голову и уронила, не изменив позы.
Его трясло, когда он опускался на колени, бормоча: «Женечка, не сердись, не сердись». Она обхватила его за шею, стиснула…
Потом Женя и плакала, и смеялась. То в испуге оглядывалась, то подставляла губы. Нежность и благодарность охватывали Игоря. Он целовал припухшие податливые губы. Она то шептала тоскливо: «Глупые мы, глупые, что натворили?» То озорно: «Смою с себя грех!» – и с разбегу бросалась в воду, шлепала руками и ногами, поднимая радужные брызги. А он смотрел с берега на нее и думал, как же быть теперь с Ирой…
И это было мучительнее всего: таить себя от Иры. Она возвратилась в Краснодар загорелая, пополневшая: «Парного молочка попила!» А он не осмеливался поднять на нее глаза. Старался поменьше бывать дома, предлоги находились: междугородный футбольный матч, мальчишник у школьного дружка, еще что-нибудь. Или читал допоздна, в кровать ложился, когда Ира уже спала. Она тотчас приметила отчуждение, спросила: «Ты почему меня не трогаешь?» Он покраснел, что-то пробубнил. Она сказала: «Ты охладел ко мне». Он ответил почти искренне: «Ну что ты?» Искренне, потому что действительно относился к ней по-прежнему.