Олег Смирнов – Прощание (страница 27)
– Пить! – сказал Скворцов, и Лобода поднес к его губам горлышко фляги.
Солнце припекало. Потрескивал, догорая, явор – от него тоже шел жар. Мутящая и как бы прожигающая вонь: горелое тряпье и резина, разлагающиеся трупы людей, лошадей, собак. Жирные золотистые мухи облепляли, лезли в рот – вместе с водой из фляги. Скворцов брезгливо отмахивался, Напившись, с помощью Лободы привстал, привалился спиной к глыбе. Полусидел, постанывал, шевелил губами, будто разговаривал сам с собой.
– Ну что, товарищ лейтенант? Законно я предлагаю? Что вы решили?
– Думаю, – ответил Скворцов.
Чтобы бежать, нужны силы. Нет сил! Зато воля есть.
– Павло, – сказал Скворцов, – жрать землю нам не надо. Пусть ее жрут фашисты. Будем жить…
– Правильно, товарищ лейтенант!
– Не перебивай! Будем жить, а это значит – надо при первой же возможности бежать. И драться надо, как дрались!
– Дюже правильно, товарищ лейтенант!
– Вот и договорились, – сказал Скворцов и подумал: он, в сущности, повторил сержантовы мысли. Что ж, толковые мысли неплохо и повторить. А Белянкин, а Брегвадзе, а Варанов, а все погибшие поймут их и простят – мертвые живых. Потому что мы будем воевать, будем мстить до смертного своего часа, который отодвинулся. И весь смысл нашего нынешнего и будущего – сколько оно там продлится – существования: бить, бить, бить фашистов. Если нам отпущено пожить подольше – хорошо. Но если и немного – каждый час, каждую минуту используем для того, чтобы бить врагов.
– Павло, – сказал Скворцов, – приведем себя в порядок. Морды хотя б ополоснуть, протереть хоть платком. От пыли отряхнуться…
– Для немцев, товарищ лейтенант? Чтоб видали: пограничник всегда пограничник?
– Для себя также. Подтянемся по всем статьям. Ты прав: пограничник всегда пограничник…
Лобода намочил скомканный, слежавшийся носовой платок, подал Скворцову. Тот обтерся, вернул. Начал обтираться Лобода – деловито, с толком. За этим занятием их и застала группа немцев во главе с фельдфебелем – от головы до пояса худ, костист, а зад толстый, раскормленный, походка – враскорячку.
– Переводчик, – сказал Лобода, продолжая обтираться.
Фельдфебель привел с собой распаренных, упревших и гогочущих солдат. Окружив Скворцова и Лободу, солдаты загоготали еще пуще – от них разило шнапсом. Фельдфебель, улыбаясь, вынул изо рта сигаретку и произнес по-русски:
– Они смеются, что русские свиньи умываются.
– Сами свиньи, – процедил Лобода.
– Отставить! – процедил и Скворцов. – Держись в узде, не срывайся.
– Что-что? – спросил фельдфебель.
– Мы говорили: вам тоже смешно, господин фельдфебель?
– О да, господин лейтенант! Мне смешно! Обычно русские наводят чистоту перед смертью. Но вам сохранили жизнь. Благодарите гуманную германскую армию.
– Что с нами будет дальше? – спросил Скворцов.
– Если сможете идти, поведем на сборный пункт военнопленных. Если не сможете, расстреляем. К сожалению, мы не можем возиться…
– Господин фельдфебель, – сказал Скворцов, – я прошу передать мою просьбу вашему командованию: похоронить погибших пограничников.
– О, конечно! – Переводчик закурил новую сигарету, улыбнулся. – Немцы любят чистоту и порядок! Но хоронить ваших пограничников мы не будем, прикажем местным жителям…
Скворцов принялся выколачивать пыль из фуражки. Глядя на него, и Лобода отряхивал фуражку. А солдаты, глядя на них, гоготали, тыкали пальцами. Переводчик пояснил:
– Их веселит, что русские охорашиваются. Спрашивают: не побрить ли, не опрыскать ли одеколоном?
– Нет, – сказал Скворцов. – Обойдемся без одеколона.
Он стал сбивать пыль с плеча и тут услыхал, как взревели двигатели. Не переставая отряхиваться, повернул голову: танки, пятясь, разворачиваясь, уползали с заставы. Безнаказанно уползали. Безнаказанны и автоматчики – наглые, краснорожие и пьяные. Нет, наказание будет! От кары они не уйдут. Если б рука была тверда, если б было оружие!
Когда рев двигателей стих, переводчик сказал:
– Вас бы привязать, руки к одному танку, ноги к другому, и разорвать. Или повесить вниз головой. Или нормально повесить, ногами вниз. Или просто пристрелить. За то, что вы убили столько моих соотечественников. Но приказ командира батальона: отправить в плен. С условием: не сможете передвигаться – пристрелим… Встать!
И все исчезло для Скворцова, кроме Лободы. Сумеет Павло подняться? Не сумеет? И, не веря себе, сам начал подыматься – одновременно с Лободой. Боль простреливала, гнула, не давала выпрямиться, от нее меркло сознание. Откуда же взялись силы? Измучены же, ослабели, ранены. Молодец, Павло!
Они встали, шатаясь. И, чтобы не упасть, шагнули друг к другу, обнялись, поддерживая один другого здоровой рукой. Фельдфебель не улыбался, солдаты не гоготали – разглядывали пограничников. А Скворцов сквозь оранжевые круги, расплывавшиеся перед ним, пытался разглядеть тело Белянкина. Да, кажется, это Виктор, а вот это, кажется, Иван Федосеевич – рядышком лежат. Или это не они? Простите, друзья, и прощайте. Свидимся теперь только на том свете. До свидания, дорогие!
– Гут! – сказал фельдфебель и перевел: – Хорошо!
Очень хорошо, сволочь фашистская! Лишь бы не упасть, лишь бы не выказать слабость. Смотрите: советские пограничники не валяются у ваших сапог, мы стоим перед вами – глаза в глаза.
Фельдфебель выкликнул:
– Вебер! Грюнберг!
Из толпы выступили два автоматчика, щелкнули каблуками; сказал им что-то по-немецки – Скворцов не понял, что именно. Фельдфебель повернулся к пограничникам:
– Комм! – И перевел: – Пошли!
Один автоматчик, рослый, дебелый, в куцем френчике, пошел впереди, второй ткнул стволом автомата Скворцова и Лободу в спину, пошел за ними.
Фельдфебель шагал рядом:
– Шнеллер! Быстрей! Нох шнеллер! Еще быстрей!
Так он приказывал и переводил, а потом отстал. Скворцов и Лобода ковыляли, оступаясь, едва не падая, но не отпуская друг друга. Если что, свалятся вместе. Не свалятся! Иначе конвойные пристрелят. Быстрей? Еще быстрей? Скворцов не одинок, ему помогает Лобода, а он – Лободе. Их двое, и сил у них вдвое больше. Боль сверлила темя, плечо, уходила к пояснице, к ногам и тут продолжала сверлить, казалось: слышно, как с хрустом вгрызается это сверло в кости. Сердце прыгало у глотки, казалось: выпрыгнет – и ты останешься без сердца, это значит, умрешь. Не умрет! Выдюжит. Шнеллер? Нох шнеллер? Поковыляли быстрей, лишь бы задний конвоир не выстрелил в спину. Выжить надо. Драться и мстить надо.
Когда они свернули в подлесок, передний конвоир обернулся, сказал:
– Не бистро. Тихо шагаль.
По-русски кумекает? Ах ты, гад! Но что идти можно потише, спасибо, гад. Тем более зачем и тебе спешить, потеть, надрываться? Пойдем не быстро, медленно пойдем.
Их вели по исполосованному танковыми гусеницами перелеску. Иных следов войны, пожалуй, и не было. Не то что на заставе, перепаханной бомбами, снарядами, минами. Против бомб, снарядов, мин у пограничников были пули да гранаты. Ничего, на востоке разворачиваются советские полевые войска, у них-то есть и самолеты, и танки, и орудия – фашисты еще вкусят, наши еще придут сюда! И обнаружится: лейтенант Скворцов в плену. Не бывать этому! Они с Лободой совершат побег. И, начав думать о побеге, Скворцов уже не думал ни о боли, ни о жажде, ни о сыпучей песчаной дороге, которой будто и не предвиделось конца.
Жара. Застойный смоляной воздух. Осыпающийся под сапогами белый, пылящий песок. Среди песка – сосны. Шедший впереди немец поминутно вытирал полотенцем лицо, шею и грудь под распахнутым френчем; шедший позади сплевывал, отхаркивался и, булькая, пил из фляги. Немцы перебрасывались фразами. Скворцов как будто понял: опасаются, не сбились ли с маршрута. Вошли в дубняк, выбрались на просеку, прошли по ней, опять углубились в лесок. Скворцов прикинул: двигаемся вроде бы на север, вдоль Буга. Потом пересекли еще одну просеку и от нее повернули строго на восток. Куда их ведут? Будет ли конец дороге?
Она кончилась часа через полтора.
Их привели в Корытницу. Скворцов узнал село – не раз наведывался сюда. До войны. Когда хозяином был. Хозяином на своей земле. Теперь пригнали в Корытницу, беспомощного, плененного, поруганного. На сельских улочках – машины, повозки и солдаты вермахта, на Скворцова и Лободу никто не обращает внимания. А местных жителей не видно, сидят по хатам. И это как-то успокоило Скворцова: его позора не видят люди, для которых он был представителем
Держава! Ты будешь вечно, пусть лейтенант Скворцов и поляжет вскоре костьми. Может быть, ты еще и поможешь лейтенанту Скворцову.
А пока гляди, Скворцов, и запоминай: родную землю полосуют чужие скаты, попирают чужие сапоги; возле правления колхоза – немецкий бронетранспортер, над сельрадой красного флага нету, сорван. А как колхоз назывался? Имени Червоной Армии… Ах, были б сейчас у него с Лободой гранаты, он бы скомандовал и сержанту, и себе: «По противнику гранатами – огонь!» Из автоматов тоже сподручно стегануть. Можно было б устроить фашистам веселье… Есть за что повеселить. Хотя бы за это: за углом сельрады, в саду, на столбе повешен человек. Узнаешь, Скворцов? Узнаю: Нестор Дацюк – голова сельрады. Запоминай, запоминай, Скворцов.
Нестор Дацюк возглавлял бригаду содействия пограничникам, пособил выловить с десяток нарушителей границы и пограничного режима, а дружба с ним началась с того, что в октябре тридцать девятого, как только вышли на новую государственную границу, стали устраивать субботники: чинили местным беднякам хаты, копали огороды, подвозили сено, и Нестору Дацюку – тоже. Он прикладывал руки к груди, бормотал: «Дякую, товаришши! Но у вас же своих забот богато!» Забот хватало – надо было оборудовать здание под заставу, осваивать незнакомый участок границы, организовывать его охрану и оборону, – однако выкраивали времечко и для помощи волынянам. Теперь Нестор Дацюк висит в петле…