Олег Слободчиков – Чёртов узел (страница 16)

– Принесу чайник! Алик, пойдем, поможешь!

На кухне она вынула из шкафа две чайные чашки. Алик до половины наполнил их самодельным напитком.

– С наступающим!

Таня сделала глоток, другой, сморщилась, передернула плечиками:

– Какая гадость! – просипела перехваченным спазмом голосом. – Шампанского бы или водки… И покурить. Ладно, потом. Только ты никому, – вытаращила и без того огромные глаза.

Они вышли к огню со своей маленькой тайной, сблизившей их. Горел костер, и падал снег. Не видно было неба, затянутого маскировочной сеткой и снежной пеленой. Сергей, в овчинном полушубке и высокой цигейковой шапке, какие вышли из моды, когда Алик был еще в детдоме, держал бубен на коленях. Его пальцы постукивали по тугой белой коже, издавая гулкие таинственные звуки.

– Солнце ушло в дальние дали, и закончился год, чтобы начаться снова: любой конец есть зарождение начала!

– Маленькая поправка, – азартно перебил его Алексей. – Солнцестояние есть момент времени, в который солнце проходит по небесной сфере либо через самую северную, либо через самую южную точку эклиптики, что-то плюс-минус около двадцати трех с половиной градусов…

Делая вид, что не расслышал, но с приметным раздражением Сергей продолжал:

– Прошел еще один год нашей жизни в горах и начнается следующий. Что принесет он? Нам нужен обильный урожай и дети. Без детей, которых мы должны вырастить и пустить в мир, наши начинания бессмысленны…

– А наша свободная жизнь – эйфория на высоте две тысячи сто три метра? – опять вмешался Алексей. Повернулся к Алику: – Эй, сын леса? У тебя большой опыт: свобода – это эйфория?

– А что это? – спросил чуть захмелевший чикиндист.

Алексей объяснил.

– Нет! – замотал головой Алик. – Свобода – тяжелый труд, риск, это когда тебя каждый мент хочет унизить и растоптать. Короче, как в драке, когда бьют, а ты знаешь, что никто не поможет.

– Ты говоришь об одиночестве, а не о свободе, – возразил Сергей.

– Тут не докажешь. Все равно как домашняя и дикая свиньи будут спорить, кто свободней. Домашняя скажет: кому мозги пудришь, у меня гарантированный срок жизни, а тебя и сосунком могут сожрать; мне не надо каждый день думать о брюхе, о ночлеге, я сплю в тепле… Каждому свое, как тут докажешь.

Виктор улыбнулся, взглянув на Алика, и что-то шепнул Людмиле. Алексей рассмеялся:

– Ой, молодец! Мы тут спорим месяцами, а ты нам мозги вправил и сразу все объяснил.

– Бр-р! – передернула плечами Аня. – Кому нужна такая свобода и для чего?

– Чтобы быть вольными и жить, – робко и неуверенно обнял ее Алик, стараясь не дышать.

– Алик! – возмущенно вскочила Таня. – Думала, хоть ты не болтун. Как вы все мне надоели. Давайте включим музыку и потанцуем.

Ее муж сбросил лопухи наушников, переспросил, чего от него хотят, и с радостью объявил:

– Вынесем колонки! Один момент, я сам все сделаю.

– Алик, пойдем со мной, – потянула его за руку Таня. Они опять оказались на кухне.

– Что от мужа прячешься? Зови! – Алик тряхнул флягой и снова разлил на две чашки.

– Это он не будет пить. Водку бы. И вообще… Прибереги. На двоих в самый раз.

В распахнутом тулупчике она выскочила во дворик, бросила горсть снега в лицо Алексею, схватила бубен, закружила вокруг костра, споткнулась, упала, хохоча.

Сергей схватил ее за руку:

– А ну, дыхни!

Таня задергалась, вырывая руку:

– Пусти, дурак!

И тут выстрелом в тишине прозвучала пощечина. Таня пискнула, бросилась, целясь ухватить Сергея за бороду, он оттолкнул ее. Она осела в снег под окном, но тут же вскочила и юркнула за дверь.

Сергей сел. Руки его дрожали, лицо было бледным и смущенным.

– Я всегда говорил: пьянство и община несовместимы. Мы погубим и себя, и идею. – Голос его срывался. Эти слова предназначались для Алика.

Недобрая усмешка расплылась по лицу Виктора.

– Так что ты там говорил про свободу личности? Лучше всех знаешь, как сделать нас счастливыми? – И вдруг с кошачьей ловкостью метнулся к распахнувшейся двери. В проеме стояла Таня с обрезом. Тот самый – узнал Алик. Прогрохотал выстрел, завизжала дробь, рикошетя по скале, размазываясь по ней. Алик пригнулся, телом прижав к земле Анну. Сверху лавиной обрушился снег, накопившийся на маскировочной сетке.

Алик поднял голову, стряхивая его с волос. Грохот выстрела еще звенел в ушах. Сергей, белый и припорошенный, дрожащими руками искал на лице очки. Его жена с воплем бросилась на Татьяну и наткнулась на Виктора, держащего обрез за теплый ствол.

– Повеселились?

– Повеселились! – громко и спокойно сказала Людмила. Встала, прямая, гордая, отстранила мужа от двери.

– Она могла тебя убить! – в истерике билась жена Сергея.

Алик, довольный устроенным скандалом, тоже оставил костер, вошел в зал следом за Анной, выскользнувшей у него из-под руки, встал возле погасшего камина. Не замечая его, вошел Виктор, мягко вскарабкался по лестнице на второй этаж.

Алик придвинул табуретку, сел. Остро пахло теплой золой. Хмель проходил, в ушах все еще звенело. Лишь мгновение при свете костра он видел Татьяну с обрезом, но уже по тому, как она его держала, как поднимала, прицеливаясь, бросался в глаза навык к оружию. «Неужели Куколка?»

Алик встал, поднялся в свою комнату. Здесь было тепло и уютно. Под абажурчиком из блестящей жести горела маленькая лампочка. Во фляге булькало, меньше половины. Алик поискал глазами посуду, открыл шкаф. Надписи на планке не было, но приметен след от скобления.

В дверь постучали. Он сунул флягу под подушку, открыл и, разочарованно вздохнув, пропустил Татьяну.

– Анку ждал! – то ли спросила, то ли заявила она, и в глазах ее полыхнул высокомерный холодок. – Анка – натура тонко чувствующая, глубоко переживающая, это только я могу все терпеть. И вообще, – ухмыльнулась подкрашенными губами, – не придет твоя Анка, у нее… мигрень… У тебя что-нибудь осталось?

Алик вытащил из-под подушки флягу, тряхнул ей возле уха.

– Стакан бы?!

Татьяна вышла и вскоре вернулась с кувшином напитка, с пухлой лепешкой и двумя чайными чашками.

Алик, посмеиваясь, разлил по ним остатки самогона.

– А ведь могла замочить гуся, как пить дать!

Татьяна плутовато улыбнулась, веселое настроение возвращалось к ней:

– Пугнула бы, и все дела. А ты уже подумал, что я зоолого-патологический убийца. – Она помолчала, держа чашку в руке, кокетливо вздохнула:

– Все вы, мужики, сволочи! Если бы не Файка да не Витька, он бы у меня на коленях просил прощения.

– Будто вы, бабы, не сволочи? – чокнул чашкой о чашку Алик.

– За сволочей, которые хотя бы не прикидываются альтруистами!

Алик выпил, крякнул, отщипнул кусочек лепешки.

– Я не все заумные слова знаю, институтов не кончал?

– Это вроде Сереги. – Таня тряхнула милой головкой. – На словах – сама любовь, на деле – сам видел… Неудачники любят поучать и воспитывать.

– Веселая у вас компашка. Сначала казались такими правильными, как богомольцы, а потом – как все. Меня не удивишь. Жизнь потерла. Сызмальства коллективизма хлебнул. В летнем саду, бывало, кино гонят – надо успеть место на дереве занять, значит, остаешься без ужина. Ночью придешь, есть хочется, полезешь в хлеборезку, а там воспитатель. И по морде тебя твоим куском: у кого воруешь, у себя воруешь, тебя народ кормит-поит, а ты? Потом нагребет нашей же жратвы полную сетку, тебя подзовет: «Отнеси ко мне домой!» – И твою же конфетку тебе за работу.

Мы тоже, как и вы, жили дружно, одной семьей, – криво усмехнулся. – В седьмом классе я подрался с дружком, тот разорался: «Да ты нерусский, я видел твои документы». Я ему не поверил, а потом узнал – и вправду не Константинович, а Кошибаевич. Паспорт получал, думал-думал: ну, кто я! Поставил в графе прочерк, мне написали – «русский».

Все это Алик рассказывал с умыслом, хитрил, поглядывая на «куколку», пытался навести разговор на внутренние их раздоры.

– Мне б твои проблемы, – вздохнула она. – Чепуха все это… Все люди – братья, все от обезьян. У Малика отец обрусевший казах, мать – хохлушка. Все устроится, и будет Анка твоя. Она у нас без пары – вот и мутит воду…

– Не такая уж чепуха, – скрипнул зубами Алик, – я пятый пункт тонко чую, не то что вы – не кызылбаши.

– А это кто? – спросила Татьяна.

– Советские… Строители коммунизма…