Олег Слободчиков – Чёртов узел (страница 15)
Рано утром колонист затопил печь и вылез с биноклем на склон. Вернулся он опечаленный – остатки марала лежали нетронутыми. Браконьеры молча позавтракали, прихватили на обед по большому куску мяса, вернулись к остаткам туши. Алик проверил волчьи петли в лесу, прошел по следу стаи. Ночью волки сделали большой круг, обошли лес и отправились в гости к леснику, у которого много скота. Остатки марала, не пригодные для еды, он тайком столкнул в воду – не хватало, чтобы инспекция нашла их неподалеку от избушки. Алик не стал говорить об этом Виктору: пусть интеллигент тешит себя, что можно жить в добрососедстве с волками и инспекторами. Вечером они договорились охотиться на волков вместе. Зима выдалась снежная, петли проверять надо часто. Алику нужен был помощник, Виктору – деньги.
Маралятину они переправили колонистам, Виктор вернулся к ним. Прошла неделя. Алик сходил в село, дал телеграмму в контору, чтобы прислали машину, зашел в сельскую библиотеку и нашел много интересных книг на русском языке, которых здесь не читали. Библиотекарша радостно записала его в читатели и выдала книги под обещание когда-нибудь прописаться в ауле.
На последние деньги он купил чая и сигарет. Резать траву не хотелось, мясо было. Пару дней он провалялся в избушке, с интересом читал. Машины все не было, и он уже собирался сходить к колонистам – его ведь приглашали.
Алик выстирал портянки, вынул из мешка одежду, в которой ездил в город, наварил каши для кошки: кто знает, на сколько дней придется задержаться. Наложил кошачью еду в банку из-под тушенки, поискал, куда бы еще вывалить, вытряхнул в свою миску и поставил ее на нары. Вроде все было собрано. Он посидел, подумал и сунул в рюкзак восьмисотграммовую флягу с самогоном.
В полдень Алик был возле елки, откинул хвою, нажал на выпуклый холодный пластик, снова замаскировал. На скале кто-то показался, кажется, Малик, увидел его, поднял руку, исчез и появился снова, размахнувшись, бросил шнур. Алик поднялся к упавшему концу, выбрал трос, пристегнулся, дал знак – готов! Трос стал выбираться и потащил его вверх, оставалось только упираться ногами в скалу.
Малик подал ему руку, помог освободиться от беседки.
– С прибытием, охотник! – крикнул Алексей, возясь возле лебедки. – Газеты не читаешь?.. А жаль: по радио такое говорят – жить хочется. Глядишь, скоро рассекретимся.
На этот раз Алика встречали, как своего. Он вошел в зал и сбросил сапоги. Застучали неторопливые шаги на лестнице, сверху спустилась Аня в шортах и в отглаженной рубашке. Глаза ее слегка блестели, движения были то порывисты, то заторможены. «Неужели поддатая?» – подумал Алик.
Она положила руки ему на плечи, не обняла, всего лишь придвинулась, мимолетно коснувшись свежей рубашкой и чистой кожей его пропахшей дымом куртки. Что-то несбывшееся заныло под сердцем, но он подумал, с привычной волчьей настороженностью глядя в ее глаза: «Спиртным не пахнет… Колес наглоталась, что ли?»
– Дымом, а табаком пропах… Хочешь ванну?
– Хочу и ванну, – улыбнулся Алик. Хотел сказать: «И ванну, и Анну», но не решился.
– Что это на тебе? – чуть капризно спросила она.
Алик опустил глаза. На его ногах были коричневые женские чулки, зашитые черными нитками по носку. Он выставил ногу.
– Женские чулки по семьдесят копеек. Стирать не надо. Отрезал грязную часть, зашил конец, и порядок: они же длинные, на месяц хватает.
– Ужасно! Раздевайся. Я все приготовлю.
Подошел Сергей в одних трикотажных штанах. Его глаза без очков были беззащитны и добры.
– Рад видеть. Надеюсь, на этот раз удастся поговорить.
Когда Алик, мокрый и растрепанный, вышел из ванной, Сергей, уже в косоворотке, подхватил его под руку, повел за собой. По лестнице опять спустилась Аня. Сергей крепче сжал локоть гостя:
– Он мне нужен на полчаса, не больше. После ужина Алик твой. Пожалуйста!
Сергей пропустил его в ту же комнату, где он провел две ночи в прошлый раз, сел на застеленную одеялом постель, заговорил медленно, обдумывая слова.
– Ушел от нас и, конечно, подумал – развлекаются чуваки?!
Алик чуть пожал плечами, поняв, что о нем здесь много говорили:
– Сейчас не помню, о чем думал.
– Итак, кто мы? – ровным мягким голосом заговорил Сергей. – Община. Колония. Или вообще группа, которой нет названия. Разве это важно?! Все мы чувствуем, как что-то меняется в мире и в нашей стране: теряются связи с близкими людьми, связи с матушкой-природой. Я, например, верю, что, уходя от общества, мы не обособились от него, потому что надеемся указать путь к спасению другим людям, он – в единении. А единение, если хочешь, это любовь: и братская, и супружеская. Семья, конечно, прекрасно, но она разрушает общину. Человеку, чтобы выжить, превыше всего нужен круг близких, надежных и любимых людей. Так было от сотворения мира, и только последний век все разрушил… Верней, некто старательно стремился к этому. Еще будучи студентом я понял кто и для чего… Но об этом потом.
Мы, не разрушая семьи, превыше ее ставим общину. Иначе и быть не может. Мы допускаем даже временный обмен женами, совместное воспитание детей… Так было встарь, не мы это придумали…
Алик, слушавший заумные речи с невозмутимым лицом, не выдержав, хмыкнул.
– Желательно без сексуального контакта, – добавил Сергей голосом, уже слегка сбитым с прежнего тона.
– На кой черт тогда меняться? – откровенно рассмеялся чикиндист.
– Объясню, – запальчиво заговорил Сергей, тряхнул лохматой головой, и в глазах его появился упрямый холодный блеск: – Чтобы не было порабощения личности мужа женой, жены мужем и все работали бы не только на личный интерес! Через сотни лет, другими, повзрослевшими и разочарованными нынешней цивилизацией, мы возвращаемся к родным, вечным пенатам: к культу земли, солнца, обнаженного тела, к культу рождения и зачатия жизни… Ты опять усмехаешься, думаешь, игра?! Может быть, для нас так. Но мы лишь гумус, на котором вырастет новое поколение. Результат – наши дети. А общинная любовь, единственно подлинная и разумная, ведет к природе-матери, которая через нас обретет живую душу, сердце, разум и только нашими руками может восстановить и спасти себя.
Убийство – грех, но мы не отрицаем разумное убийство – охоту, если разумно, при крайней необходимости убивать животных. Ты дольше нас жил среди природы, знаешь ее, ты на голову умней нас в этом деле и потому ты нам нужен.
– Я школу и ту не закончил – гепетеушник, – усмехнулся Алик. – Мало что из твоих слов понял… Но ты интересно начал про контакт, про жен! Несколько раз брал баб в горы, уже два года как зарекся. Последняя сильно бухала, но бичовка была, что надо.
– Не подошла? – смущенно спросил Сергей, гадая, язвит гость или говорит от души.
– Подлюшничать стала. Я как человек сразу поставил условия: плачу сотню в месяц за поварские дела и стирку. Любовь и продукты – бесплатно. Хочешь заработать на эфедре, все, что нарежешь – твое. И двадцать процентов с продажи шкур. Так она пару куниц продала, деньги пропила и заявляет: «Женись, или заложу. А тебя за браконьерство посадят». Говорю: «Ты же сама причастна, шкуры сбывала». А она: «Я – женщина, меня пожалеют, а тебе хана».
Алик помолчал с усмешкой. Сергей поймал его взгляд и снова не понял, серьезно говорит гость или разыгрывает.
– Вывел ее на перевал, помог надеть рюкзак, дал пинка под зад, любовь кончилась… Так что насчет насилия я хорошо понимаю.
Сергей долго молчал. Думал. Алик закурил. Колонист поморщился от дыма, тряхнул лобастой головой, заговорил уверенно:
– В сущности, ты стремишься к тому же, к чему и мы, только определяешь границы в отношениях людей договором, а не традицией. Ты идешь к цели принципиально иным путем – путем индивидуализма. Поживи у нас, возможно, поймешь, что между нами много общего… И не хвались своими восемью классами. Образование – дело наживное. К тому же оно у тебя есть, только иное.
Сергей встал:
– Не все сразу… Еще поговорим. Пойдем вниз, нас ждут.
Ближе к полуночи в скальном дворике развели костер. Дети уже спали, взрослые расселись вокруг огня. Алик привычно вытягивал к нему руки с толстыми мозолистыми пальцами. Анна молча сидела рядом. Отблески огня метались по мрачным выступам скал. Красными угольками светились глаза кроликов за сетками клеток.
Обнявшись, сидели Виктор с Людой. Алексей, без жены, оставшейся с детьми, шутливо жался к Тане, что-то нашептывал ей на ухо. Она насмешливо прыскала в меховой воротник тулупчика. Малик, с торчащими из-под шапки наушниками, смотрел на огонь слепыми глазами, гонял про себя какую-то мелодию и качал головой. При Алике он почти не разговаривал, был вежлив и улыбчив, но сторонился всяких попыток наладить дружеские отношения, хотя по внешности был таким же полукровкой. Фляга с самогоном приятно холодила живот. Алик шагнул в темень, сделал пару глотков, сел на прежнее место, шепнул на ухо Анне:
– Пить будешь?
Она почувствовала резкий запах и неприязненно отпрянула:
– Фу!
В одиночку Алику пить не хотелось – не для того тащил сюда флягу. Он повернулся в другую сторону к Тане, шепнул ей:
– Бухнешь?
– А есть? – шепотом отозвалась Куколка, едва не коснувшись губками его уха. – У нас сухой закон.
Алик взял ее ладошку, сунул себе за пазуху, где лежала потеплевшая алюминиевая фляжка. Таня, с озорными огоньками в глазах и лицемерно скучным лицом, переждала полминуты, не отвечая на шутки Алексея. Потом встала: