Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 7)
Кроме Никиты, конечно. За него Фридрих даже на любые муки пошел бы.
А вот Ковалка ненавидел. За чрезмерное любопытство и вечное попрошайничество. Но Фридрих уже усвоил, что здесь, когда твой каждый шаг стерегут двуногие волки, выгоднее прятать свои настоящие чувства, и поэтому ответил Ковалку спокойно, даже с ленцой:
— Так, ни о чем.
— Таитесь?
— Дурак ты, а не лечишься, — процедил Никита.
Чтобы предохранить друга, Фридрих торопливо сказал:
— Глянь, Ковалок, там никак делят что-то.
Ковалок оглянулся, увидел четырех пленных, грудившихся у входа в барак, и заторопился к ним.
— Так как?
— План имеешь?
— Темнота, как у негра в желудке.
Побег… Он снился ночами, к нему стекались мысли все время, как только в измученное тело начинала возвращаться жизнь. Во сне все выглядело чрезвычайно просто: Фридрих уже идет по дороге, а рядом шумит лес, каждый листок дерева тянется к нему, каждая травинка ластится к ногам. И обязательно на небе солнце…
Звонкая очередь коротко ударила по ушам и оборвалась. При первых звуках ее, чтобы не зацепила шальная пуля, и Фридрих, и Никита, и все другие распластались на земле. Выждали, не загремят ли снова выстрелы, не раздастся ли какая команда и лишь после этого стали приподниматься, садиться и потом — оглядываться по сторонам: кто сегодня и за что оказался мишенью?
Чаще всего стреляли по тому, кто, по мнению часового, слишком близко подходил к проволоке. Но сегодня человек был убит метрах в ста от запретной зоны. Он лежал у ярко-зеленого пятачка, в один ряд обнесенного колючей проволокой. Кругом голая земля, а в центре ее этот зеленый островок. Там росла самая обыкновенная трава. Та самая трава, которую люди обычно безжалостно попирают ногами. Но в лагере для пленных, куда согнали тысячи изголодавшихся людей, и трава признана едой. Ели ее корешки. Потом страшно мучились животом, но все равно ели.
Немцы приказали вырвать с корнями всю траву. Оставили лишь четыре пятачка против вышек с часовыми. И обнесли траву колючей проволокой. Будто тоже арестовали.
Кто притронется к этой дразнящей глаза траве, тому смерть.
Мертвая рука лежит на нежной зелени…
— Вдвоем? Или еще кого прихватим?
В лагере человек боялся человека, не верил человек человеку, и Никита ответил:
— Вдвоем, шума лишнего не будет.
Однако бежать Никите не пришлось.
Ночь прошла спокойно. И день начался необычно тихо. Словно немцы вдруг забыли про свою обязанность при первой возможности истязать людей. А сразу после обеда, когда в кишках еще бурлила баланда, Журавль увел двух человек за пределы лагеря. Немного погодя они вернулись со столбом на плечах.
— Вкопать здесь, — приказал Журавль, топнув ногой в центре плаца.
И столб вкопали. Он был невысок и не очень толст. Примерно, такие столбы торчали у волейбольных площадок. Словом, вкопали самый обыкновенный столб. Но на него смотрели с опаской: без задней черной мысли охрана лагеря еще ничего не сделала.
— У русских есть национальная игра: лазить на столб и брать приз. На высокий столб русские лазят. Мы поставили маленький. Прошу желающих показать силу и ловкость, — сказал Журавль, осклабившись.
Столб всего метра на три возвышался над землей. В мирной жизни добраться до вершины такого — раз на ладони плюнуть. Но теперь… Теперь сила не та. Да и не хочется стараться на потеху врагу.
— Нет желающих? Странно, — в голосе Журавля слышится что-то зловещее. Он глянул на пленных и ткнул пальцем в грудь одного: — Ты!
— Рука у меня, — ответил тот, показывая руку, завернутую в грязную тряпку.
— Не хочешь?
— Не могу я. Кто же с одной рукой на столб лазит?
Журавль как-то незаметно достал пистолет и выстрелил.
— Убит за отказ выполнить приказ немецкого солдата, — хладнокровно пояснил он, опустив дымящийся пистолет. — Ты!
Ковалок, на которого упал взгляд Журавля, рванулся к столбу, неумело облапил его и полез. Ковалок, похоже, никогда не только на столб, но и на дерево приличное не лазил и поэтому, чуть приподнявшись над землей, неизбежно съезжал обратно.
Он исцарапал в кровь ладони, окончательно выбился из сил, но с животным страхом в глазах все бросался и бросался на столб.
Немцы смеялись. Журавль самодовольно покачивался на носках.
И тогда Никита не выдержал.
— Я полезу, — сказал он и оттолкнул Ковалка. Тот юркнул в толпу.
— Доброволец? — расплылся в улыбке Журавль.
Никита с трудом, но добрался до вершины столба,
ухватился за нее, ожидая дальнейших приказаний. Фридрих понял, что сейчас Никита очень доволен: он, даже ослабевший, смог постоять за честь советского человека. Он из последних сил держится за вершину столба.
— Прыгай, — приказал Журавль.
Никита прыгнул. И в тот самый миг, когда он был еще в воздухе, раздалось несколько выстрелов.
— Убит за то, что попытался прыгнуть на солдата великой немецкой армии, — охотно пояснил Журавль. — Следующий? Прошу!
Следующий молча подошел к столбу, прислонился к нему спиной.
— Ну, почему не лезешь?
— Так стреляй. Тебе ведь это главное.
— Догадался! — засмеялся Журавль.
Еще, примерно, с час у столба гремели выстрелы. И хохотали немцы.
Ночью в бараке похвалялся Ковалок:
— Я вовсе не слабый, я мог бы запросто на столб влезть, но вижу немцам не это желательно, ну и угодил им. Они сейчас господа над нашими жизнями, мы у них, что птаха в руке мужика. Сжал пальцы и треснули ребрышки. Так зачем гонор свой показывать? Нам главное — выжить.
Главное выжить… Главное — в попутной струе до берега добраться… Что-то похожее проповедовал отец.
Слез не было, выгорели они. Но злоба душила, ей нужно было дать выход, иначе она, ослепив, могла на колючую проволоку под выстрелы бросить. Фридрих, соскочив с нар, подошел к Ковалку, ударил его в висок. Ковалок лишь вздрогнул от неожиданности. Потом злобно сверкнул глазами и ударил. От его ответного удара Фридрих упал к основанию нар. Ковалок посмотрел на него презрительно и сказал:
— Убил бы тебя, как слизняка, да не буду. Пожалею: за меня держаться станешь или сам скоро сдохнешь.
С вечера небо затянули серые тучи, скрыли луну и Полярную звезду. Беспросветная чернота кругом. И в бараке, где не смолкают кашель, стоны и крики, и во всем белом мире.
Еще вчера, договариваясь с Никитой о побеге, Фридрих хотел бежать лишь для того, чтобы выжить. А сейчас он вдруг отчетливо понял, что ему и жизнь не мила, пока Журавль и другие немцы хозяйничают на земле, что нужно обязательно бежать, но бежать не для того, чтобы просто выжить. У него появилась святая цель побега: бежать, чтобы мстить врагу. Ради нее, этой мести, он многое уже перенес, еще больше перенесет, но все равно убежит и потом будет беспощадно мстить. И за то, что пришлось пережить народу, и за себя, и за Никиту.
Эх, Никита…
Фридрих достал из щели остро заточенную полоску железа и, крадучись, пошел туда, где спал Ковалок.
Несколько рук схватили его и зажали рот, когда до Ковалка оставалось метра два. Они же, эти руки, унесли его на нары, осторожно положили. А еще через несколько секунд кто-то лег на место Никиты и зашептал в самое ухо:
— Не будь дураком. Убьешь здесь — весь барак в ответе, каждого десятого расстреляют… Жди, лови момент… Жди, мы сами к тебе подойдем.
Ушел неизвестный друг. Фридрих снова уставился в темное окошко. Небо по-прежнему было затянуто тучами и моросил дождь, но Фридрих смотрел в темноту, смотрел туда, где обычно сияла Полярная звезда.
На следующий день Фридрих особенно пытливо вглядывался в лица товарищей по бараку, старался угадать, кто же из них неизвестные друзья. Но угадать не мог. Все казались одинаково угнетенными и, если и не покоренными, то уж надломленными, безразличными ко всему, кроме своей собственной жизни.
А Журавль по-прежнему важно вышагивал по лагерю, и его путь обозначали выстрелы. Казалось, неоткуда Фридриху ждать перемен, казалось, ему только и остается, что подлизываться к Ковалку, который все больше и больше набирал силу, захватывал власть. И вдруг все круто изменилось. Началось с того, что Журавль остановил его и выстрелил вопросом:
— Комиссар?
— Никак нет, рядовой Фридрих Сазонов.
Журавль пожевал бескровными губами, круто повернулся на каблуках и зашагал к домику, где размещалась комендатура лагеря. Зашагал, отрывисто бросив: