Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 8)

— За мной.　

И они пересекли весь лагерь. Сотни глаз следили за ними. Сотни людей, на время забыв о своих муках, сочувствовали Фридриху: если кого-то вызвали в комендатуру, то только за тем, чтобы позднее сбросить с крыльца что-то, отдаленно напоминающее человека.　

После гибели Никиты жизнь для Фридриха, как казалось ему, стала еще менее привлекательна. Он впал в какое-то оцепенение, даже чувствительность к боли вроде бы потерял. Вот и сейчас, шагая за Журавлем и зная, что ожидает его в комендатуре, он не боялся, ему было безразлично все, что произойдет там. Он знал, что не сможет умереть так же гордо, как комиссар, и не жалел об этом. Но дал себе слово не вымаливать пощады, не покупать жизнь ценой подлости.　

— Ждать здесь, — приказал Журавль, когда они вошли в коридор, от стен и тишины которого повеяло могильным холодом.　

Фридрих повернулся лицом к стене и замер. Простоял так долго, что ноги затекли, мысль словно умерла. Не человек, а подобие его стояло, уткнувшись лицом в серую штукатурку стены.　

— Сюда! — позвал Журавль.　

Фридрих вошел, остановился у порога, бегло осмотрел и комнату, и все, что было в ней.　

Комната как комната: четыре угла, два окна, письменный стол в простенке между ними. Над столом портрет Гитлера. Он будто смотрел на Фридриха, будто ему дарил свою улыбку. И Фридрих подумал, что вот так, улыбаясь, смотрит он и на то, как здесь избивают людей, ломают их кости, вытягивают жилы. Смотрит на все это и улыбается.　

За столом сидел комендант лагеря. Обычно он словно не видел пленных, застывших перед ним серыми квадратами. Сегодня же взгляд — осмысленный, живой.　

Комендант и Журавль обменялись несколькими фразами. Если бы Фридрих знал немецкий язык, он понял бы все, о чем они говорили и, может быть, вспылив, погубил бы себя. Но он ничего не понимал, с жизнью уже простился и поэтому стоял спокойно. А комендант сказал:　

— Вы, кажется, правы: в нем несомненно есть арийская кровь. И череп нордический, и покорность судьбе, свойственная только немцам.　

— Вы очень тонко все это сразу подметили, — выпятил грудь Журавль, еще выше вскинув подбородок.　

— Поведение?　

— Ни в чем не замечен.　

— Держится особняком или у него есть друзья?　

— Больше один.　

— Логично: немецкая кровь не позволяет смешиваться со всяким сбродом… Спросите, почему он скрывал свое имя?　

Журавль перевел вопрос, и Фридрих немедленно ответил:　

— Никак нет, в списке так и числится.　

Это уже проверили и, одобрительно кивнув, комендант сказал:　

— Использовать для работ за чертой лагеря.　

Журавль щелкнул каблуками, до невозможного выпятил грудь и повелительно указал подбородком на дверь. Фридрих по армейской привычке четко повернулся. Только он прикоснулся к дверной ручке, как комендант что-то сказал. Журавль немедленно перевел, пытаясь сохранить интонацию голоса коменданта:　

— С тобой в бараке есть евреи? Комиссары?　

По тону предыдущего разговора Фридрих уже понял, что сегодня он уйдет отсюда сам. Сразу сердце забилось учащенно, сразу появились не только жажда жизни, но и желание получше использовать счастливый момент. Он ответил:　

— Никак нет, евреев и комиссаров не имеем. А вот типчик один болтается.　

— Кто такой?　

— Фамилию не знаю. Его Ковалком кличут.　

— Ковалок? Что есть ковалок?　

— Кусок, будто бы по-белорусски… Тот самый, что на столб лез и залезть не смог. Похвалялся при всех, что обманул вас. Так и сказал, извиняюсь за выражение: «Я обманул того длинного дурака».　

Лицо Журавля покрылось неровными красными пятнами, он кратко сказал что-то коменданту, бросил Фридриху сигаретку и снова показал на дверь.　

Память на лица у Журавля оказалась хорошая: примерно через час он разыскал Ковалка, подвел к столбу:　

— Лезь.　

Ковалок, как и в прошлый раз, начал старательно　срываться, но Журавль, положил руку на кобуру и тог проворно полез по столбу.　

— Прыгай.　

Кулем свалился Ковалок на землю. Лежал и ждал выстрела.　

— Еще раз.　

И еще раз Ковалок благополучно добрался до вершины столба и спрыгнул на землю.　

— Очень хорошо. Тебя потренировать и ты станешь чемпионом. Я сам позабочусь о твоей судьбе. Тренировать начну сегодня. Жди, вызову.　

После первой же «тренировки» всю ночь стонал и плакал Ковалок. Фридрих остался равнодушен. Он не раскаивался в том, что руками немцев убивал Ковалка, но и радости или хотя бы — облегчения — тоже не испытывал.　

Невольно вспоминалось недавнее. Он догуливал перед армией последние дни в родном городе. Был тихий вечер, и солнечная позолота разлилась по крышам домов, запуталась в высоких облаках. Где-то за зелеными кустами сирени, обступившими домики тихой улицы, мужской голос тосковал о Любушке. Тихая радость и грусть одновременно захлестнули Фридриха, он шел по дороге, смотрел себе под ноги и мечтал о чем-то хорошем. Вдруг глаза остановились на кошке. Она, раздавленная колесом грузовика, смотрела на мир уже остекленевшими глазами.　

Тогда, глядя на труп кошки, Фридриху очень захотелось поймать шофера-убийцу и трахнуть головой о забор…　

А здесь человек на смерть обречен. И нет жалости…　

Три дня «тренировок», и Ковалка за ноги утащили к воротам.　

Еще год назад, приехав в Прибалтику, Фридрих обратил внимание, что сосны здесь стоят не прямо, а наклонились в сторону от моря. Как бы, начали падать и вдруг почему-то остановились.　

Старшина-сверхсрочник, у которого он спросил об этом, ответил:　

— Как задует ветер с моря, смотри, сам не согнись.　

Дует ветер с моря, ровный и сильный. Третий день дует и третий день деревья стоят согнувшись. Этот же ветер, что все пригнул к земле, гонит густые серые тучи, из которых то хлещет как из ведра, то нудно моросит дождь.　

Под серым небом, по серой намокшей песчаной дороге медленно идет колонна пленных. В ней ровно сто четыре человека. Это все те, кому разрешено работать вне лагеря. Они идут к железнодорожной станции, где уже вторую неделю разбирают развалины станционного здания, водокачки и красноармейских казарм. Не просто очищают площадки, а еще и сортируют кирпичи: целые — на одну платформу, половинки и даже четвертинки — на вторую; мелкий бой идет на засыпку множества воронок от авиабомб, исковеркавших не только все станционные пути, но и привокзальную площадь. Немцы — хозяйственный народ, следят, чтобы ничего не пропало.　

В замыкающей четверке колонны идет Фридрих. Уже второй раз идет на работу. Одежда, которая за вчерашний день промокла до нитки, за ночь не успела высохнуть, а сейчас и вовсе хоть выжми. Но он равнодушен к этому, он даже рад, что его в такую непогодь выгнали из барака. Дело в том, что после гибели Ковалка вокруг Фридриха образовалась пустота. Нет, барак был по-прежнему переполнен, на нарах по-прежнему не было ни одного свободного места. И все же вокруг Фридриха образовалась незримая пустота.　

Почувствовав ее впервые, он удивился и с каким-то пустячным вопросом обратился к соседу. Тот нехотя ответил и сразу отошел, дескать, к дальнейшему разговору не расположен.　

«Почему они так? Что я такого сделал?» — думал он, пока не понял: он первый из пленных, который вышел из комендатуры живой, и без единого синяка.　

Кричать на весь лагерь, что виной всему имя, данное отцом?　

Никто не поверит. Фридрих окончательно замкнулся в себе и даже с радостью встал в колонну, когда его вызвали; хоть куда, только бы подальше от подозрительных глаз товарищей по бараку.　

Вчера он впервые покинул лагерь и прошелся в колонне пленных по улочкам маленького городка. Непривычно было видеть людей в самой обыкновенной одежде и без самодовольного конвоира сзади. Потом глаза к этому привыкли и даже заметили, что большинство людей хмуры, озабочены. Стало ясно, что не очень-то радует та свобода, которой они пользуются.　

Но больше всего Фридриха поразила карта фронтов. Она висела в витрине магазина, была видна издали. Фридрих невольно замедлил шаг, поравнявшись с ней. Черная с желтыми подпалинами овчарка немедлено рванулась к Фридриху, но проводник осадил ее поводком и сказал, махнув рукой в сторону карты:　

— Ком!　

Фридрих подошел к витрине. За ее стеклом висела самая обыкновенная карта Советского Союза. Розоватое поле родной страны пересекала ломанная линия коричневых флажков с паучьими ножками в белом круге. Эта линия, начинаясь на севере рядом с Мурманском, на　юге упиралась в Азовском море. Вся Прибалтика, Белоруссия, Украина…　

Коричневая петля фронтов захлестнула Ленинград…　

Коричневые флажки с севера, запада и юга обступили Москву…　

Неужели не врал Журавль, когда разглагольствовал перед пленными, что до окончательной победы немцев остались считанные дни?　

Видимо, столько отчаяния было на лице Фридриха что проводник собаки, поджидавший его чуть в отдалении, захохотал:　

— Москва капут! Красная Армия капут!　

Фридриха послали разбирать развалины паровозного депо. Он старательно сортировал кирпичи, носил и грузил их на железнодорожную платформу, а перед глазами все маячила линия коричневых флажков. Временами казалось, будто это живая коричневая змея, будто она шевелится, готовясь к новому броску.　

Проводник собаки, разрешив Фридриху подойти к карте, предполагал, что русский, увидев линию фронта, сникнет, окончательно смирится со своей участью, но случилось обратное: Фридрих твердо решил бежать при первой возможности. Бежать для того, чтобы бороться с немцами: убивать одиночек, пускать под откос поезда, словом, вредить, как только сможет.