Олег Селянкин – Когда труба зовет (страница 9)

Решение созрело окончательно и сразу стало легче на душе. Будто даже туч поубавилось и дождь потеплел.　

Как только обозначилась ясная цель жизни — обострилось внимание. Разбирая развалины, Фридрих заметил, что конвоиры, когда пленные работают, больше отсиживаются в деревянном домике, чудом уцелевшем около бывшего здания вокзала. Пересчитывают пленных только перед возвращением в лагерь. Значит бежать нужно, чтобы побольше выиграть времени, сразу после　прибытия на работу; лучше всего, — прыгнув на один из поездов, которые через эту станцию идут на восток.　

Обдумал все это Фридрих еще вчера и поэтому сегодня сразу зацепился глазами за состав, стоявший на соседнем пути. В голове состава был паровоз. Он изредка выбрасывал в стороны клубящиеся струи пара, вернейший признак того, что вот-вот начнет свой бег.　

Действительно, едва конвоиры укрылись в домике, паровоз прогудел и почти тотчас раздался лязг сцепок. Он быстро приближался к Фридриху, с каждой секундой становился все призывнее, требовательнее.　

Дальнейшее произошло удивительно просто: мимо медленно плыла платформа с ящиками, закрытыми брезентом. Фридрих подбежал к ней и вскарабкался на тормозную площадку, упал на нее, страшась выстрелов и криков. Но сзади было тихо. Не заметили!　

Поезд набирал скорость, его колеса на стыках рельсов весело выстукивали одно слово: «Свобода! Свобода!» Ветер с моря, тот самый, который безжалостно гнул к земле деревья, теперь рвал с Фридриха гимнастерку, будто предупреждал, что в ней он, Фридрих, далеко не уйдет, что она выдаст его первому встречному и тогда…　

Не хотелось думать о том, что будет тогда.　

Свободен! Вот что главное в жизни!　

Промелькнули первые минуты беспредельной радости, когда все беспричинно мило сердцу, и сразу навалились заботы. Прежде всего, залезть под брезент, чтобы случайно не попасться кому на глаза.　

Под брезентом не пронизывает ветер, не сечет дождь. И вообще здесь очень хорошо. Даже голые доски платформы, на которых лежал Фридрих, казались мягче тех, нарных.　

Так и лежал бы, лежал не шевелясь, без еды и питья, до тех пор, пока мимо не заструится земля смоленщины　или Подмосковья: ведь всего около суток бежать поезду до нее!　

Однако свобода пока еще не полная, бороться за нее нужно. И прежде всего, если хочешь сохранить свою жизнь, покинь эту платформу: обнаружив побег, немцы обязательно известят об этом всю железнодорожную охрану и та осмотрит поезда.　

Он решил покинуть поезд под вечер, когда немцы обычно начинают поверку. Обнаружив побег, они сначала обшарят все развалины и лишь после этого поднимут тревогу. Затем начнется второй этап поисков: тщательное прочесывание местности около станции и лишь тогда тревожный сигнал по линии.　

Хотя, будет ли этот тревожный сигнал? Пожалуй, нет: зачем коменданту лагеря позорить себя в глазах начальства, если так просто списать пленного на тиф или другую причину?　

Скорее всего, так и будет. Значит, с этой стороны опасности не жди. Но береженого и бог бережет, как говорил отец. Отец… Во многом он ошибался, но тут прав…　

А поезд знай бежит. Непонятный поезд: без охраны, но бежит по зеленой улице семафоров.　

К полдню исчезли сплошные сосновые леса и теперь ветер с моря, потерявший свою напористость, лишь трепал облысевшие ветви берез и осин. Мелькают хутора, скучные в своем одиночестве.　

Не слышно ни гула самолетов, ни выстрелов, но война и здесь, она рядом. О ней напоминают воронки от авиабомб, разворотившие землю около железнодорожного полотна, наспех вырытые окопы неполного профиля с уже обвалившимися стенками и брустверами, размытыми дождями, и могильные холмики земли. С белыми крестами и без них. С крестами — больше. Они хороводятся на пригорках, у населенных пунктов. Под каждым крестом лежит немец. Будь его воля, он, Фридрих, не пожалел бы родной земли для таких крестов. Огромную гору утыкал бы ими, обнес колючей проволокой и, как память, хранил века. В назидание другим.　

Вечер подкрался незаметно. Фридрих вдруг заметил, что лес уже не проглядывается в глубину, а стал сливаться в темную массу, и выждав, когда поезд притормозил у семафора, спрыгнул с тормозной площадки. Он не устоял на ногах и кубарем скатился под откос, распластался в небольшой канавке.　

Лежал неподвижно, пока вдали не стих веселый перестук колес поезда. Потом уполз в лес.　

Всю ночь Фридрих продрожал в яме под корнями дерева. Всю ночь над ним тревожно шумели вершины деревьев, и где-то рядом надсадно скрипела сушина, заставляя вздрагивать и сторожко вслушиваться и всматриваться в ночь.　

О многом и самом неожиданном передумал Фридрих за эти часы. Он понимал, что его мучениям еще далеко до конца, что, может быть, его жизненная дорожка оборвется и затеряется в этом чужом лесу, где ни одно дерево не знакомо. Может, пройдут долгие годы, прежде чем кто-то в этой глухомани случайно натолкнется на его побелевшие кости. Погадает, кого здесь настигла смерть, и небрежно забросает землей и хворостом останки человека. Или равнодушно пройдет мимо. Все может быть,　

Но даже такая бесцветная смерть и то во сто крат лучше, чем то, что было уготовлено ему в лагере!　

Едва стволы деревьев вновь приобрели четкость линий, Фридрих встал и сразу побрел на восток.　

От голубицы, которая посинила все кочки, во рту кисловатый привкус. Пожалуй, надо поостеречься…　

Кругом полно грибов. Подберезовиков и сыроежек. Интересно, почему сыроежки так называются?.. Может, попробовать?..　

На полянку, в центре которой стоял маленький домик, как старинная крепость, обнесенный частоколом, Фридрих вышел уже к концу дня, когда, казалось, еще несколько шагов — и он упадет на землю, прикрытую опавшими пожелтевшими листьями. Упадет такой же желтый и умирающий раньше времени.　

У домика, который казался нежилым — ни дымка над крышей, ни даже занавесочек на окнах, — рядком пристроились огород и небольшое поле, где кустилась стерня; вокруг поля и огорода — плотная изгородь. Ясно, хозяин бережет свое добро.　

Голод и необходимость переодеться в гражданское были настолько велики, что Фридрих решился войти в дом. Не пробраться вором, не робким просителем явиться, а войти и потребовать: «Дай!» Тогда он почему-то считал такие действия единственно правильными.　

Едва подошел к калитке, как за высоким и плотным забором взъярилась собака. На ее захлебистый лай вышел хозяин домика, прикрикнул на собаку не столько строго, сколько успокаивающе, и открыл калитку, звякнув запором.　

Хозяин был выше Фридриха почти на голову и широк в плечах. Лицо его изрезали такие глубокие морщины, что они казались шрамами, косыми сабельными шрамами, и поэтому оно выглядело суровым, даже жестоким. Серые глаза хозяина домика равнодушно скользнули по Фридриху, но зато внимательно осмотрели лес, из которого он вышел.　

Наконец, хозяин чуть посторонился, открывая дорогу во двор. Однако Фридрих заранее настроил себя на определенный лад и заговорил зло и с обидой:　

— В тепле отсиживаешься, когда люди гибнут? Ряшку на чужой беде наедаешь?　

Хозяин домика неожиданно вытянул вперед руку с пальцами-клещами и так рванул Фридриха к себе, что тот пушинкой влетел во двор. Сзади лязгнули засовы.　

Снова неволя! Она была так ненавистна, что Фридрих, не веря в успех, все же бросился на хозяина домика, попытался вцепиться пальцами в его жилистую шею. Тот неуловимо легким движением сгробастал его руки и так сжал, что Фридрих окончательно понял: сопротивляться бесполезно. И заплакал от бессильной злобы.　

Заплакал Фридрих от бессилия, а хозяин, продолжая придерживать его руки, вел к крыльцу.　

В кухне, где каждая доска пола была выскоблена добела, он толкнул Фридриха к скамейке, стоявшей у бревенчатой стены, и сказал:　

— Раздевайся.　

Сказал первое слово и сразу ушел в соседнюю комнату. Только скрылся он за дверью, а Фридрих уже увидел плотничий топор. Поблескивая наточенным лезвием, он торчал из-под рейки, прибитой к стене. Вот она, свобода! И Фридрих схватил топор. Выходи, вражина, я готов к разговору с тобой!　

Хозяин вернулся в кухню. В руках у него одежда. Сухая одежда. Фридрих на расстоянии чувствовал тепло, исходящее от нее.　

Увидев топор в руке Фридриха, хозяин дома, похоже, не удивился и нисколько не испугался. Он, будто Фридрих и не сторожил каждое его движение, бросил одежду на скамью и повернулся спиной. Самое время ударить. Взмахнуть топором и ударить по крутому затылку, где чуть розовеет нарождающаяся лысина.　

А еще через несколько минут в кухне запахло мясными щами и хлебом домашней выпечки.　

Топор мешает, да и глупо делить с хозяином хлеб-соль и сжимать топорище. И еще Фридрих понял, что по сравнению с ним хозяин силен невероятно, что ему ничего не стоит вырвать топор из ослабевших рук. И Фридрих воткнул топор за ту самую рейку, где он и был раньше.　

Фридрих ел с жадностью, ел, не различая вкуса.　

Наконец, он положил ложку. Нет, чувство голода не исчезло, оно только чуть притупилось, но есть Фридрих уже не мог: живот набит до предела.　

— Кури, — и хозяин протянул сигареты «Марет».　

До войны они казались Фридриху слабыми (видимость одна, что куришь!), а теперь после первой затяжки приятно закружилась голова.　

— Меня зовут Артур Карлович.　

— Спасибо… А я — Федор Сазонов. Из плена бежал, — он стыдился своего настоящего имени и поэтому соврал.