Олег Савощик – Рассказы 17. Запечатанный мир (страница 19)
– Они не приживаются повторно. Почти не приживаются, вероятность меньше двух процентов. Мы не знаем почему. Наверное, сама природа намекает, мол, получил – держись за него. Другой можно лишь развить с нуля, как это сделал Критик, но там редкий случай.
Федор побарабанил пальцами по столу.
– Это ведь не все? – Он повернулся к Юре. – Что еще вы узнали?
Казалось, тот чего-то ждал, а может, подбирал слова. В комнате будто потемнело от летающих точек.
– На кого вы работаете?
Федор лишь хмыкнул в ответ.
– Чей вы региональный менеджер? На какую организацию ссылаетесь?
Он вернулся за компьютер, перед глазами рябило. Мушки ускорились, увеличились в размерах, теперь это была настоящая метель из хлопьев черного снега.
– Я…
«Я не помню»!
– Кому вы отправляете отчеты? – наседал гэбист.
Федор Михайлович, подчинившись смутному велению, открыл почту. Чтобы что-то разглядеть, приходилось постоянно моргать.
«Никому. Я никому их не отправляю».
Голос гэбиста долетал через шум крови в ушах.
– Это не единственная таблица. Когда о них узнали, эксперимент признали неэтичным на всех уровнях. Побоялись огласки. Вашу организацию свернули, менеджеров распустили. Только вам каким-то образом удалось уйти. Более того, по нашим данным, у вас последний действующий образец прибора. Слышите? Вас закрыли десять лет назад!
Федор Михайлович качался на кресле, обхватив себя руками. Хотелось отвернуться, вскинуть ладони, защищаясь от несуществующих порывов ветра. Черный снег превратился в пепел, казалось он летит прямо в лицо, вплавляется в кожу.
– Но это еще не все, – подался вперед гэбист. – Мы потянули за много ниточек. Некоторые привели к вашим клиентам. В основном к недовольным клиентам. Никто из них так и не создал шедевр за эти десять лет.
Федор улыбнулся: «Графоману вроде Павла Эдуардовича только скажи, что у него талант, и этого будет достаточно».
– Вы брали деньги, но ничего не отдавали взамен. Что вы тогда делали с талантами? Отвечайте!
Федор сидел, зажмурившись, стиснул зубы до боли в челюсти. Сердце норовило вырваться из груди.
– Что вы с ними делали?
В голове рос черный ком, пожирая мысли, давил на черепную коробку.
– Федор?
Федор Михайлович открыл глаза. Метель стихла, черные точки замедлились.
Он вспомнил.
– Я их стирал.
Юра выругался, вскочил с дивана, прошелся перед столом взад-вперед, ероша короткие волосы. Уточнил:
– Стирали? Почему?
– Да потому, – спокойно ответил Федор. – Они его не заслуживают. Для них это лишь игрушка, ничего серьезного. Очередной повод похвастаться в социалке. Они разучились ценить то, за что заплатили.
– Так было с вами? Ваш талант отдали тому, кто неправильно им распорядился?
Федор Михайлович посмотрел на свои пальцы, вздохнул.
– Ублюдок дал всего один концерт. Опьяненный успехом, предпочел музыке вечеринки и наркоту. Вывалился обдолбанный с балкона спустя месяц. Убил, таким образом, часть меня.
Взгляд Юры потяжелел, в голосе послышался лязг затвора.
– И кем ты себя после этого возомнил? Ты такой же псих, как и Критик! Десять лет… Сколько талантов ты успел убить? Скольких обрек на такое же безумие?
Федор Михайлович молчал. Понял, вместе с переходом на «ты», гэбист перешел еще одну черту. И теперь не отпустит. Не простит.
– Сколько?
Вместо ответа Федор Михайлович открыл верхний ящик стола, достал пистолет и выстрелил.
Подошел к гэбисту с оружием в одной руке и прибором в другой. Юра лежал на спине, со свистом втягивая воздух через рот. Беспокойные пальцы скребли ламинат, взгляд бегал то по потолку, то по лицу Федора.
Тот поднял прибор, показал умирающему.
– Этот талант в чем-то уникален. Новый, взращенный на прахе предыдущего. Особо живучий. Со второго раза я очистил его от шелухи, теперь инстинктов убийцы здесь нет. Думаю, мне стоит попробовать. Попасть в те два процента, помните? Как-никак, меня ищут ваши коллеги. На вас и потренируюсь.
Федор Михайлович дважды выстрелил в голову гэбиста. Переключил прибор в режим отдачи и приставил к виску.
Черные точки застыли, как зола в янтаре. В каждой из них, если присмотреться, он мог разглядеть лицо. Музыканта, поэта или художника – всех, чей талант высосал, всех, кто стал никем, когда Федор Михайлович стал их судьбой.
В голове мельтешили будто привычные мысли; он осознал, что третий выстрел был лишним, что использовать любые прошивки Лары глупо, что нужен старый автомобиль без автопилота и набор слесарных инструментов, как у деда…
У него много дел: избавиться от тела, найти пути отхода, найти способ вывести сбережения в офлайн. Стать невидимым, сбежать, как и десять лет назад.
Нельзя медлить.
Новый талант нужно развивать.
Равновесие.
Далеко внизу клубились облака.
Это зрелище всегда завораживало, но на рассвете – особенно. Когда свет рождался в небесах и заливал Рощу, Йилк обычно стоял на самом краю – там, где свобода, ветер и высота. Ветви терлись друг о друга, шуршали; листья раскрывались навстречу свету; и наконец в небеса являлось сияющее солнце, позволяя охватить взглядом всю огромность пространства внизу, где облака вздымались, ворочались.
Интересно, что там, под ними?
Старик учил:
Среди ветвей мелькали плоды – в этом году урожай выдался богатым, и под его тяжестью Роща опустилась гораздо ниже обычного. Не в силах противостоять искушению, Йилк вцепился когтями себе в плечи, сложив балансиры крест-накрест, а затем ввинтился в заросли, ловко срывая один плод за другим и сразу высасывая их – спираль тонкого, цепкого языка была приспособлена для этого идеально.
Вновь выбравшись на простор, он с наслаждением расправил балансиры и побежал, выбирая себе самый сложный путь: по кривым, одиноким ветвям или причудливо сплетшимся сводам арок. Юные дозорные могут цепляться балансирами, когда думают, что никто не видит, но собственные балансиры Йилка не касались ветвей с того дня, как он прошел по Ветви Судьбы. Умение держать равновесие составляло предмет его особенной гордости – то единственное, в чем он всегда превосходил Оолка.
Когда-то они вместе бегали здесь; позже – шли, как братья, в боевом танце. Теперь Йилк бегал один, а его друг вершил судьбу племени, храня равновесие сотни жизней. «Ты мне по-прежнему брат», – говорил он… и отсылал «брата» проверить, не зреют ли в ветвях Новой рощи чужие дети, или сорвать подарок для Аалмейт. Кто-то с корой потоньше счел бы подобное обращение пренебрежительным, но Йилк не огорчался – он знал, как непросто старому другу.
В последнее время тот сделался вспыльчив, скор на расправу. Один из молодых дозорных получил когтем в голову, когда пожаловался: «На что смотреть? Сколько живу – небо пустое!». Стрекот вождя ударил следом: «Не спрашивай – просто исполняй!». Правда, наука не пошла впрок – спустя всего пару дней Йилк наткнулся на недотепу, когда тот, пригревшись на солнце, вплел себя в ветви и задремал. Йилк не стал его будить, а покараулил за двоих (в конце концов, он сам когда-то был молодым), но когда юноша проснулся, пристыдил его и рассказал, почему так важно оставаться бдительным.
Двадцать лет минуло с того дня, как две рощи встретились в небе; и для всего племени тот день окрасился янтарной смолой.
Старик – сам он давно отошел Роще – учил, что Она – единственная ветвь, распустившаяся во все стороны. «Все мы гости на Ее ветвях, – говорил он. – Все вышли из них и в них же вернемся». Покуда он вел племя, дети воспитывались куда мягче: те, кто не смог пройти Ветвь Судьбы, не изгонялись, а просто оставались детьми, чтобы потом попробовать снова. «Каждая ветвь вырастает в свой черед, – так учил Старик, – и иногда надо просто подождать».
Жизнь доказала его неправоту. Когда две рощи сцепились в небесах, родные ветви Йилка содрогнулись под тяжестью чужаков. Все они бежали на четвереньках, используя балансиры как передние ноги; «Вечные дети» – так потом сказал о них Оолк. Старик был убит первым, когда вышел приветствовать их; Йилк видел, как с него сдирали кору. Под напором такой жестокости племя дрогнуло и погибло бы, если бы не Оолк – именно под его балансирами им суждено было сплотиться и победить.
Правда, поначалу ветви клонились в сторону чужаков. Дозоры не очень-то помогали: четвероногие стали появляться по ночам, и даже в Детских зарослях не было спасения – с жертвы сдирали кору, чтобы полакомиться смолой и сердцевиной. Жестокие, дикие – верно говорил о них Оолк. Но в дикости крылась их слабость. Да, они были быстры, но не знали равновесного боя – когда, крутнувшись, можно убить соперника одним метким ударом когтя; не знали боевого танца – когда один отвлекает, другой бьет. И Оолк замыслил небывалое. «Двум рощам тесно в одном небе», – сказал он и, собрав мужчин племени, повел их всех за собой на чужие ветви.
Йилк тогда шел с ним в паре. Кружась вокруг единой оси, они бесстрашно танцевали вперед и одного за другим поражали врагов неожиданными, асинхронными ударами. В тот день племя убило