Олег Сапфир – Правила волшебной кухни 2 (страница 19)
Все шестеро начали есть одновременно. Механически и как будто по какой-то неслышной мне команде. Ели, само собой, молча. В зале сейчас слышался лишь тихий скрежет приборов. Но вот что я заметил! Проглатывая каждый кусочек, глаза мужиков как будто мы на мгновение вспыхивали. Мелькала в них тусклая искорка… признательности? Да, точно, дар не врёт. Они оценили. Они почувствовали замысел.
— Ты даже не понимаешь, насколько сейчас высоки ставки, — пробубнил Петрович.
— Ставки всегда высоки, — ответил я. — А ты чего вылез? Ты же прятался. Испугался за меня, что ли? Ай, как мило, Петрович!
— Отстань, — рявкнул домовой и вместе со мной продолжил следить за безмолвной трапезой, затаив дыхание.
Доели мужики одновременно. А потом медленно, будто марионетки, сложили приборы…
— На десять часов, — улыбнулся я.
— И что? — уточнил Петрович.
— И то, что во всём мире это знак крайнего одобрения. Видишь, какие ребята воспитанные, оказывается? А ты всё паникуешь.
— Смотри, Маринарыч, ой смотри. — вдруг прошептал домовой, и в его голосе снова зазвучала тревога.
Ладно. В зал я вышел, когда мои гости разом отодвинули тарелки и сразу же поинтересовался, всё ли им понравилось. Мужики молча кивнули и в этот момент в зале стало слышно… море. Тихий, размеренный шум прибоя. Будто мы сидели не в Дорсодуро, и даже не в порту, а на пустынном ночном берегу океана. А ещё запах соли! Густой такой, резкий. Запах соли стал таким густым, что першило в горле.
Аномалия? Ну то есть… понятно, что аномалия, конечно же. Вопрос в другом — связана она с моими полуночными гостями или это какая другая, залётная.
Впрочем, ответ стал очевиден уже в следующее мгновение. Я собрал со стола грязную посуду и уже развернулся, чтобы отнести посуду на кухню, как вдруг почувствовал, что присутствие исчезает. Ощущение шести пар глаз на спине растаяло, как туман. И шум прибоя тут же стих, оставив после себя звенящую, абсолютную тишину закрытого на ночь ресторана.
Обернувшись, я уже знал что не застану никого за столом. Зал был снова пуст. Стулья аккуратно задвинуты, натёкшая под стол вода вытерта, а на прямо по центру стола лежали…
— О как! — улыбнулся я, подойдя ближе. — Такой валютой со мной ещё не расплачивались.
Прямо по центру стола лежала горсть мокрых жемчужин. Разных размеров, матовых и блестящих, будто только что вынутых из раковин.
Я рассмеялся. Положил грязную посуду обратно на стол и взял одну. Прохладная, тяжелая. Хм-м-м… есть идея! Ломанувшись ко входу, я распахнул дверь и прокричал прямо в аномальный туман, окутавший улицу.
— Хорошей ночи, и заходите к нам ещё! Всегда вам рады!
— Ой, дурак, — простонал за моей спиной Петрович, хватаясь за голову. — Дразнить их ещё удумал? Приглашать? Ты с ума сошёл окончательно! Зачем⁈
— Как это зачем? — искренне удивился я, перебирая жемчужины в ладони. — Джулии на ожерелье соберу…
Глава 8
Зеркало в спальне Анны Сазоновой было старинным, закованным в тяжелую золочёную раму с кучей вензелей и завитушек. Чуть ли не единственная вещь девушки, которую родня не подвергла артефакторной обработке. И потому оно отражало всё как есть — с ледяной, безжалостной точностью. И прямо сейчас Анна Сазонова крутилась перед ним, оценивая свежий шрам на лопатке. Длинный, аккуратный, и уже почти затянувшийся. Семейные лекари постарались.
— В коллекцию, — пробормотала Аня, усмехнувшись.
И впрямь. Всё её спина была похожа на карту неведомых земель, исчерченную белыми и розовыми реками шрамов. Один, самый большой и рваный, остался с самого начала её головокружительной карьеры. То был след от ритуального кинжала недоумка-сектанта, промышлявшего в Праге не самыми приятными вещами, да так что им заинтересовались даже в Российской Империи.
Другой шрам от осколка витража — это Ане пришлось выпрыгивать из окна собора. А вот это от пули. То был очень запоминающийся недосмотр, после которого Сазонова недосмотров больше не допускала.
Тем более, что её обучение уже давно закончилось. И теперь она уже не штатный убийца, который оказывает услуги по общему семейному прейскуранту. Теперь она работает на добровольных началах и у неё очень узкий профиль — убирать тех, кто недоволен действиями Сазоновых.
— Чем больше недовольных, — хохотнул Аня, озвучивая семейную присказку. — Тем меньше недовольных, — и повернулась к зеркалу лицом.
Высокая, худая, красивая. Вот только красота её всё же была на любителя — холодная и обманчиво хрупкая. Для убийцы — самое то. Короче говоря, даже тело девушки было идеальным инструментов для достижения благополучия семьи Сазоновых.
Благополучия, которого она с годами желала своей семье всё меньше и меньше. Хотя и не показывала виду, чтобы ненароком не разозлить отца.
— Н-да, — Аня наконец отошла от зеркала и принялась натягивать любимую чёрную водолазку.
Всё дело в том, что пока старший брат Артём учился управлять капиталом и постигал семейные секреты, а Артур игрался на кухне со своими… этими… шумовками? Не суть! Короче говоря, пока оба брата занимались чем-то не только полезным, но и приятным, сама Аня жила чуть ли не впроголодь.
В уединённом монастыре на вершинах европейских Альп, под присмотром монашек-садисток. «Монастырь» — какое красивое название для тюрьмы, не так ли? То было не место для молитв, а испытательный полигон для живых инструментов и экспериментов. А заодно школа будущих убийц.
Сестра София, например, могла часами читать лекции по анатомии и при этом тыкать Ане острым стилусом под рёбра, чтобы та лучше запомнила расположение внутренних органов. Сестра Роксана предпочитала медитативный бег по заснеженным склонам. Голышом. А сестра Анна, тёзка Сазоновой, искренне верила в то, что боль очищает душу.
Так вот по её заветам душа у Ани Сазоновой была практически стерильная.
Но вот какой интересный момент. После того как младший брат пропал из дома, Аня успела отрефлексировать вот что: её ненависть к родителям и Артёму была рациональной. Первые просто изверги, а второй — наследник, конкурент, будущий глава рода. То есть тут всё понятно.
А вот Артур… этот хитрожопый сопляк каким-то чудом умудрился выскользнуть из гравитационного поля семьи. Пока она замерзала на пробежках с сестрой Аглаей, он катался по кулинарным курсам. Когда она впервые перерезала глотку, Артур похвалялся тем что впервые приготовил эклеру по какому-то там супер-рецепту. Гад позволил себе то, чего не могла позволить себе Аня. Он, сволочь такая, жил и радовался!
— М-м-м-м! — полностью одевшись, Аня сперва по кошачьи потянулась, а затем в пару движений прохрустела все позвонки и суставы собственного тела.
На столе провибрировал телефон. Тот, который для обычных звонков, а не для рабочих. А значит звонит либо отец, либо мать, либо… либо вместе. Друзьями-знакомыми Анна по понятной причине похвастать не могла.
— Аннушка, — ну да, точно, это звонила Мария Александровна. — Солнышко моё. Ты не занята?
Голос сладкий, аж паточный. И это явно не к добру.
— Собиралась на пробежку, — ровно отчиталась Аня.
— Ой, как хорошо. Но ты прервись, пожалуйста. Папе нужно с тобой поговорить. В кабинете, и прямо сейчас.
— Иду, — коротко ответила Анна.
Она бросила последний взгляд на свою спальню — минималистичную, почти казённую, без лишних вещей. Без безделушек, книг и фотографий. Только оружие, снаряжение и зеркало, всё как у хорошего солдата. Анна развернулась, вышла из комнаты и пошла по длинному, устланному ковром коридору родового гнезда Сазоновых. Портреты предков смотрели на неё с высоких стен оценивающе и холодно. Ни один из них почему-то не улыбался.
В кабинете Эдуарда Богдановича как всегда пахло табаком и властью. Глава рода сидел за суровым массивным столом, а мать в кресле у камина и со спицами в руках. Странное дело! Мария Александровна не умела вязать, но со спицами упражнялась чуть ли не постоянно. «Может, подарить ей уже наконец-то пряжу?» — подумала Аня про себя и криво усмехнулась.
— Ну как успехи? — спросил Эдуард Богданович, отложил документы и взглянул на дочь, которая вытянулась перед ним по струнке как чёртов солдат.
Не будь дурой, Аня сразу поняла что речь идёт о тестировании нового оружия. Лимитированной партии артефакторных ножей для, так сказать, внутреннего семейного пользования.
— Всё работает прекрасно, — отчиталась Анна. — Одного поверхностного пореза достаточно для того, чтобы человек впал в неконтролируемый ужас, граничащий с паникой. Жертва видит угрозу во всём, включая собственную тень. Полная деморализация без видимого физического ущерба. Эффект держится до трёх часов. Ну… в том случае, если жертва переживёт эти часы и не решит самостоятельно уйти из жизни.
— Отлично, — отец удовлетворённо хмыкнул. — Но вызвал я тебя не для этого. Есть разговор.
— Слушаю отец.
— Доченька, — вмешалась мать. — Ты главное знай, что нам очень не хочется тебя никуда отправлять. Ты ведь нам тут нужна.
«Конечно, нужна», — пронеслось в голове у Ани. — «Кто же ещё будет пачкать руки, пока вы раздаёте указания из тёплой каминной?»
— Но, — тяжко вздохнула Мария Александровна. — Обстоятельства.
— Да, — подхватил отец. — В последние дни я подключил все связи, что только мог. Оказал услуги некоторым людям, и вот, конец-то, нашёл нашу пропажу.