Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 78)
76. Неменову удалось убедить не только Луначарского, у которого денег не было, но и Лежаву – зам. наркома внешней торговли, удовлетворявшего подписанные всеми (и Лениным) заявки только на 10 %. Неменов получил 50 тысяч золотых рублей и привез в конце 1920 и начале следующего года из нищей Германии шесть вагонов аппаратуры, приборов и литературы в Петербург (в основном для своего отдела). Он сумел наладить контакты и с медиками.
86. Одно из зданий было детским приютом, в котором до революции работала мать Хармса и жила там с ним. Приют был при женской тюрьме, а воспитанники – детьми заключенных.
93. С началом большого скачка конца 20х – начала 30х годов продовольственная ситуация в стране резко ухудшилась. В 1931 году для улучшения их положения профессора и доценты вузов стали снабжаться по нормам индустриальных рабочих. Профессора, прикрепленные к закрытым столовым, стали получать академический паек – 5 кг мяса, 7,5 кг рыбы, 600 г коровьего масла, 5 яиц на человека в месяц. Теперь Иоффе мог вспомнить свое «полуголодное» существование в 1908-1913 годах на зарплату старшего лаборанта. Платить за паек нужно было немало, но гораздо меньше, чем на рынке. По сравнению с питанием элиты (литера «А», Дом Правительства) это было скромно [Шип 2003].
Джаз-банд в физтехе
97. Из письма Нины Канегиссер Жене: «Директор – Джонни, члены – Дау, Виктор (Амбаруцумян) и Аббат. Триумвират не желает впускать туда ни Яшу, ни Димуса. Виктор либеральней. Склока происходит ужаснейшая. Димус обиделся на Джонни, Джонни на Димуса (зачем не голосовал за его кандидатуру в академики)».
99. Против создания института выступили Иваненко, Френкель и, решающим образом, Иоффе. Ему пришлось съездить в Москву и при помощи Орджоникидзе и ЦК убедить (все еще ленинградскую!) Академию в преждевременности создания такого института.
100. Гессен, Максимов и Кольман «отвечали» за естественные науки в БСЭ, вместе работали в Комакадемии, Институте Красной профессуры и в МГУ.
100. Автор предисловия к обзору Бронштейна и статьи об эфире Борис Михайлович Гессен происходил из богатой еврейской семьи, отец был управляющим банком в Елисаветграде. В гимназии учился вместе с И.Е. Таммом и Б.М. Завадовским (с ними примкнул к социал-демократам). Вместе с Таммом изучал физику в Эдинбургском университете, затем учился одновременно в Политехнике (экономике) и вольнослушателем в Петроградском университете (физике). После прихода большевиков к власти экспроприировал банк у родителя, получив прозвище «Елисаветградский наркомфин». С окончанием гражданской войны работал в Комакадемии, а затем учился физике в Институте красной профессуры, взяв себе в руководители Л.И. Мандельштама, которого боготворил.
Став директором НИИ физики МГУ, Гессен исправно посещал мандельштамовские лекции и семинары, на которых жила самая передовая и самая подлинная физика. Тем самым он точно знал, какая физика правильна. На его долю оставалось подыскать подходящие марксистские формулировки. В статьях Гессена не было ни выстрелов, ни сокрушительных ударов по идейным оппонентам и пригвождения их к позорным столбам. Он весьма сдержанно пользовался лихим диалектом, столь популярным тогда у «диаматчиков».
Для истории науки квалификация Гессена была вполне достаточна, и его Лондонский доклад 1931 г. «Социально-экономические корни механики Ньютона» стал подлинным событием. Этот доклад переиздан в Лондоне в 1971 г. и имя Гессена на Западе гораздо более известно, чем на родине [Гор. 93 [17]]. Однако когда Гессену приходилось давать четкую (и скорую) интерпретацию бурных событий завершавшейся тогда революции в физике, его физико-математической квалификации не хватало. В 1928 г. он в популярной книжке [Гор. 93 [18]] грамотно и даже проникновенно изложил идеи специальной теории относительности (покончившей со старым понятием эфира), да и свою злополучную статью в БСЭ он закончил отсылкой к статье «Теория относительности». Но для Общей теории относительности (возродившей некоторые атрибуты эфира) его физико-математической квалификации не хватало.
100. Судьба Эрнста Кольмана – сюжет для триллера (см. Википедию). Австрийский офицер, попавший в плен в 1915 году. Сын немца и еврейки. В плену стал большевиком и за пораженческую пропаганду посажен царским правительством в одиночку. Участник Гражданской войны, затем шпион и агент Коминтерна. В 1930 году возглавил центр Комакадемии по руководству методологическими проблемами естествознания (до Первой мировой успел поучиться математике и инженерному делу в Праге). Инициатор «дела Лузина» [Ес.90]. В 1936–1938 гг. будучи зав. отделом науки при Московском горкоме ВКП(б), выдвигал обвинения философского и политического характера в отношении В. И. Вернадского, С. И. Вавилова, Л. Д. Ландау, И. Е. Тамма, Я. И. Френкеля и многих других. В 1937 году, после ареста братьев жены, уже не работая, ждал ареста – спас Хрущев. После Второй мировой направлен в Чехословакию зав. отделом пропаганды ЦК КПЧ. Резко критиковал генсека КПЧ Сланского еще в 1948 году. По жалобе президента Готвальда Сталину был арестован и выслан в СССР, где три с половиной года провел на Лубянке. Одним из первых освобожден после смерти Сталина.
В Чехословакию вернулся в 1959 году – Хрущев продвинул его руководить там философией. В 1962 году вышел на пенсию и возвратился в СССР. В 1976 году он выпросился «умирать» к дочери в Швецию и стал невозвращенцем. Успел еще обобщить свой опыт в книге воспоминаний «Мы не должны были так жить», выпущенной в Нью-Йорке в 1982 году. Хотя в этой книге он не упомянул свою эпохальную погромную статью «Вредительство в науке», но признал: «… считая себя, так же как и мои коллеги, компетентным судить по всем вопросам, во всех областях знания… мы наломали немало дров, нанесли несправедливые обиды не одному ценному научному работнику, из которых многие потом были репрессированы и погибли,… и повредили развитию советской науки, равно как и ее престижу в глазах иностранной интеллигенции, да и социализму и коммунизму в целом нами был причинен громадный ущерб».
100. Невредимым прошел весь жизненный путь только сын сельского псаломщика А.А. Максимов, окончивший Казанский университет по физхимии и опубликовавший в год окончания единственную статью по специальности. Он же нанес и самый значительный урон физикам (в т. ч. Иоффе и Френкелю) и философам, не забыв разоблачить и своих «коллег» Гессена и Кольмана. Его удалось «успокоить» только в 1954 году физикам-ядерщикам, «уйдя» его на пенсию членкора, на которой он безбедно существовал еще двадцать лет, отравляя существование многим достойным людям дальнейшими публикациями.
Зимний поход на Кольский
121. Пустить под трамвай – совершить групповое изнасилование.
123. Начав работать в 16 лет на заводе «Большевик» (до и после Обуховский завод) в заводской лаборатории, курируемой Иоффе, проявил изобретательский талант, стал сотрудничать с Физтехом. Решил поступать на физмех, но провалил экзамен по физике. Закончил ЛЭТИ. На физмех вернулся в конце пятидесятых уже прфессором. Пионер в разработках МГД генераторов в Союзе.
125. Для механиков создание установки, как правило, не предусматривалось (турбину или систему управления сложным объектом за полгода было создать нереально). Поэтому на практике дипломник должен был получить задачу. После еще одной летней сессии (два экзамена по специальности) и проверки корректности задачи для диплома, механиков отпускали на диплом, т. е. на полгода позже физиков. «Проверка на дорогах» для механиков осуществлялась еще и потому, что уровень профессоров и преподавателей на кафедре был заметно выше тех, кто ставил задачи «в промышленности» – специалистов в ведущих НИИ и КБ (академики Новожилов и Кузнецов дипломниками не занимались). Совсем не так было на физических кафедрах – уровень сотрудников Физтеха был выше тех, кто преподавал на кафедрах экспериментальной ядерной физики и изотопов, поэтому физиков можно было отпускать на диплом раньше.
40-летие физмеха
128. Один из таких «громил», «сопровождающих», «секретарей» подменял экскурсовода в музее Курчатова в институте Атомной энергии его имени. Он с удовольствием рассказывал о разных интересных случаях, которые происходили с его подопечным – «Бородой» и как ему, «секретарю», удавалось успешно решать возникающие проблемы. Когда он показал фотографию Курчатова, купающегося в море и его самого, стоящего в плавках на кромке пустого (осеннего?) пляжа, кто-то спросил: «Ну а если вынырнул бы аквалангист и напал на Курчатова?». «Убил бы гада – вот этими руками». Руки были впечатляющими. «Ну, а если бы их было много и с автоматами?» «Убил бы гада!». Мы сначала не поняли, а потом дошло – он имел в виду подопечного – такая была инструкция.
128. Стать учеником кого-нибудь на западе, сравнимого с Резерфордом, было нереально по двум причинам. Во-первых, резерфорды не рождаются так часто. Во-вторых, в СССР выехать за границу было нереально не только нам, студентам, но и Капице и Ландау и большинству других академиков, даже не причастных к атомным или другим секретам.
Veritas in vinum bonum
140. Красивое имя Намирса придумал ее и Танин отец – Андрей Михайлович Неусыпин, составив его из своих инициалов и инициалов своей супруги, матери девочек – Розовой Софьи Алексеевны, соединенных союзом – в этом случае буквой «и».