Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 72)
Давидович писал доносы в обком и НКВД о срыве оборонной тематики. Уволили Ал. Вайсберга, начальника строительства Станции глубокого охлаждения, призванной обслуживать не только УФТИ, но и мощную промышленность востока и юга Украины.
В этот раз ученые победили – за ними стояли Пятаков и Орджоникидзе, а обком и областное НКВД должны были «утереться». Лейпунского срочно отозвали из Кембриджа. Капицу уже принудительно оставили в СССР, а Гамов был недостижим – правильно расшифровав настойчивые приглашения Лейпунского, он в 1934 году решил, что ему безопаснее будет в Штатах. Продвижение в науке «практиканта» Лейпунского высокие инстанции не интересовало. Он приехал, уволил Давидовича и всех его конфидентов, включая Гея, Рубинина, Стрельникова и Пятигорского, которые вскоре «отблагодарили» всех, кто добивался их увольнения откровенными и нужными показаниями НКВД.
Для координатора протестантов Моисея Кореца, который был арестован и осужден «за противодействие оборонным работам» по доносам Пятигорского и Давидовича, у Лейпунского добрых слов и желания заступаться не нашлось[139].
Абраму Слуцкину теперь поручили делать всю радиолокационную станцию – а он этого не умел – антенны и приемный тракт были для него терра инкогнита. Излучатели были непрерывными и принцип их действия для обнаружения и определения координат самолетов не годился. Наркомат обороны троекратно дублировал такие разработки. В основном они велись в специализированных институтах – Центральной Радиолаборатории и НИИ-9 (бывшем ЛИИЭФ, выделившимся из Физтеха). В конце концов, РЛС стали делать на основе импульсного метода, разработанного в Физтехе маленькой группой Юрия Кобзарева, ученика Д.А. Рожанского (безграмотный, по словам Ландау, Слуцкин, академик Украины, тоже был его учеником).
В лаборатории Шубникова исследование возможности использования метана для авиационных двигателей поручили Ю.Н. Рябинову, самовольно занимавшему криогенные установки своего учителя и начальника Шубникова, которого про порученные его подчиненному работы не информировали.
Дело дошло до того, что аспирант Лейпунского Маслов, желающий заняться проблемой атомной бомбы в обход Лейпунского, был удален из ядерной лаборатории Лейпунского (его приютил Фритц Ланге).
Лейпунский, будучи энтузиастом ядерных исследований, терпеть не мог даже разговоров об атомной бомбе. В 1946 году Маслов вместе со Шпинелем получил авторское свидетельство на поданную в 1940 г. заявку на изобретение «Атомной бомбы…» – идея была нереализуемой, как и почти все остальные оборонные работы УФТИ в то время, включая многотонную центрифугу для разделения изотопов, на которую Маслов, Шпинель и Ланге тоже получили авторское свидетельство.
Ю. Рябинин, не ставя в известность Шубникова, вел «оборонную работу по получению масла, как взрывчатого вещества» на уникальном оборудовании лаборатории, срывая исследования мировой новизны.
Практическое значение имел только многосегментный магнетрон Слуцкина, для разработки и производства которого действительно создали институт, но только после разгрома УФТИ.
Теоротдел в УФТИ возглавлял Ландау. По странной «случайности» работали в нем Лившиц, Померанчук, Ахиезер, Компанеец, Пятигорский, Корец – национальный состав был однородным.
Теорфизика прибыльным местом не являлась, была новой и трудной областью. Отцом теорфизики в России был немецкий еврей Пауль Эренфест. Ведущие позиции в теорфизике занимали его ученики: обрусевшие немцы Бурсиан и Фредерикс и русский Крутков. Потом Бурсиана (выпускавшего Ландау в ЛГУ) в Физтехе сменил в качестве лидера Френкель, и в его теоротделе выросли (иногда в противоборстве с ним) Ландау, Бронштейн, Иваненко. Варился в этом котле и Гамов, позже Зельдович и Мигдал.
Разгром УФТИ начался с письма в НКВД физика-теоретика Пятигорского о неблагополучной обстановке в УФТИ в связи с призывами Ландау и поддержавших его ведущих ученых отделить прикладные монстры-лаборатории от «чистой» физики. Понимания в парткоме Пятигорский не нашел, и ему казалось естественным обратиться в родные органы. (Он вырос в колонии НКВД им. Дзержинского, после того как ребенком стал сиротой: его семью зарубили на его глазах белоказаки и сам он лишился руки, защищаясь от сабельного удара).
Такую же надежду на органы (наконец-то разберутся) питал и физмех Погарский, о чем я уже рассказывал. Сам Пятигорский боготворил Ландау. Мне кажется, что внутренней причиной, может быть им неосознаваемой, была ревность. У Ландау появился новый ассистент и друг, Моисей Корец, знакомец еще по Ленинграду. Корец был ему гораздо ближе по бэкграунду и казался полезнее Пятигорского, до сих пор его опекавшего и заступавшегося за него во всех партийных инстанциях университета.
Пятигорский Кореца ненавидел, считал, что тот проваливает упражнения к лекциям Ландау и настраивает студентов против него. Если раньше Пятигорский проводил много времени с Ландау, записывал за ним лекции и подготовил материал для первой книги «Теоретическая механика» (и был ее соавтором), вел журнал теоргруппы Ландау, включая оценки общественной ориентации с точки зрения Ландау, то теперь конфидентом Ландау стал Корец.
Пока во главе УФТИ стоял Лейпунский, все было под контролем – у него было прикрытие в Наркомтяжпроме и в НКВД. Но именно эта организация и способствовала его отправке со специальным заданием за границу (когда никого из физиков уже не выпускали). В его отсутствие и произошли события, приведшие вскоре к разгрому УФТИ. Срочно отозванный Лейпунский попытался было взять под контроль события, но было уже поздно. Он воспользовался информацией от своего друга чекиста Мазо – комиссара госбезопасности 3 ранга (генерал-лейтенанта) – начальника харьковского (недавно еще столичного) НКВД. Он сообщил ему о письме Пятигорского, в котором тот просил НКВД разобраться в положении дел в институте и винил во всем Кореца, иностранных специалистов-антифашистов, но доставалось и другим и даже Ландау. Они, по мнению Пятигорского, срывали важнейшие оборонные заказы. Ландау вызвал Пятигорского и перевел его в книге учета группы в «фашисты».
Кончилось все трагически (Ранюк, «Дело УФТИ»).
Вскоре дошла очередь до самого Мазо. Его обвинили среди прочего в передаче секретных данных Ландау. Вернувшись из теперешней столицы Киева, Мазо написал записку следующего содержания: «Товарищи, опомнитесь! куда ведет такая линия арестов и выбивания из обвиняемых сведений?» и застрелился в своем служебном кабинете в Харькове 4 июля 1937 г.
В 1937 – 1938 гг. по «делу Украинского физико-технического института» были арестованы и расстреляны физики Шубников, Горский и Розенкевич, арестованы многие специалисты-евреи – Александр Вайсберг, Конрад Вайсельберг, Фриц Хоутерманс, Моисей Корец.
Ландау, успел выехать в Москву. Вайсельберга (как принявшего советское гражданство) расстреляли. Вайсберга (за которого заступался Эйнштейн) и Хоутерманса передали из застенков НКВД в руки гестапо (1940). Громили институт следователи Коган, Резников, Шалит, Вайсбанд и Дрешер под началом Льва Рейхмана. «Это была дьявольская игра Сталина: евреи-гэбисты пытками заставляли евреев-ученых признаваться в связях с евреем Троцким», чтобы потом, как маврам, сделавшим свое дело, не удалиться, а удавиться (точнее быть удавленными).
Не только евреи участвовали в разгроме УФТИ, активное участие принимали капитан Торнуев и полковник Шумский.
Во многих областных управлениях НКВД за два года сменилось 3-4 состава сотрудников, причем, на смену расстрелянным евреям-следователям и начальникам отделов приходили их заместители-евреи, которых через полгода-год тоже ставили к стенке. После гибели Мазо Харьковское УНКВД возглавил майор госбезопасности Лев Рейхман. Чуть позже его тоже расстреляли – как и бывшего начальника харьковского ГПУ Иосифа Блата.
Приложение Д. Физики без ретуши. Иоффе
Абрам Федорович был человеком «жовиальным». Когда он вошел в возраст и приобрел положение, женщины, особенно сотрудницы, часто влюблялись в него. А.Ф. не всегда мог противостоять им (седина в бороду – бес в ребро). Одним из главных побудительных мотивов у Ландау его высмеивать была зависть – Ландау успехом у женщин не пользовался и оставался девственником до 28 лет. Он восхищался стишками Жени Канегиссер и распространял один из них, где речь шла о молодой сотруднице, будущей жене Иоффе и о нем.
Когда жена Ландау Кора стала объектом стихов Компанейца, он повел себя совершенно неадекватно (см. подраздел Ландау).
Созданная Иоффе школа сыграла решающую роль в атомном проекте. Первым претендентом на руководство проектом был сам Иоффе. Но он отговорился тем, что уже стар и для такого проекта нужен более молодой и энергичный человек. Вторым претендентом был Капица, но его чиновники от науки боялись. Третьим претендентом был Алиханов и четвертым – Курчатов. На внеочередных выборах в Академию в 1943 году на одно место по физике (имелся в виду руководитель проекта) претендовали Алиханов и Курчатов.
По словам Понтрягина, участвовавшего в заседании Академии, но не имевшего права голоса, Иоффе, как академик-секретарь физмат оделения, сказал, что имеется настойчивое пожелание избрать Курчатова. Капица потребовал письменных указаний, которых у Иоффе не было. Курчатов был провален, выбран Алиханов. Берия продлил сессию на один день, выделил еще одно место академика, персонально под Курчатова, и его выбрали.