Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 71)
Арестована в 1937 году. Мужа расстреляли. На Колыме встретилась с Евгенией Гинзбург, их судьбы были схожи. Реабилитирована в 1956 году, работала в ЛГУ.
Приложение Г. НКВД и физика. Еврейское участие Разгром УФТИ
В книге первой я уже писал о том, что евреи первыми приспосабливаются к новым обстоятельствам, осваивают новые области деятельности и профессии. После революции большевики, захватившие власть, благодаря украденному у эсеров лозунгу: «земля крестьянам» и требованием немедленного мира (фактически капитуляции) опирались затем в основном на тех, «кто был ничем» и инородцев. Среди них были известные латышские стрелки, китайские батальоны, польские чекисты. Еврейских полков и батальонов не существовало. Зато заметное число евреев имелось не только среди ведущих революционеров, но и среди чекистов и их наследников в НКВД. В революции и в ЧК-НКВД они представляли сравнительно образованную часть пришедших к власти – хотя по общему процентному составу и уступали латышам (см. таблицу).
Думаю, многие из них были захвачены идеей построения нового общества, у которого были понятные враги – все те, кому неплохо жилось при царской власти, включая тех, кто революцию идейно подготовил или финансово поддерживал.
Как всегда, затем в НКВД потянулись те, которые пошли за привилегиями и возможностью проявлять власть над людьми.
Если вначале руководили ЧК-ГПУ поляки (Дзер-жинский и Менжинский), то в 1934 во главе НКВД стал давно замещающий тяжело больного Менжинского Ягода. Через три года в органах начались еврейские чистки, вторая волна – в 1938 году.
Из девяти первых начальников внешней разведки (ИНО) РСФСР-СССР шестеро были евреями, после 1938 года – ни одного. Все, в том числе неевреи (Давтян, Катанян и сын швейцарско-подданого Артузов) были расстреляны. Исключение составил Слуцкий – ему Алехин по личному указанию Ежова вколол в кабинете начальника Главного Управления безопасности НКВД Фриновского цианистый калий. Удерживали Слуцкого замы Ежова – Заковский и сам Фриновский. Фриновский был недоучившимся православным священником, Заковский – латышом Штубисом, а Алехин – сыном еврейского купца 2 гильдии Смолярова.
Слуцкому повезло – «смерть от сердечного приступа» и похороны на Новодевичьем кладбище. Большинство остальных расстреляны в Коммунарке[134] и брошены в безымянные траншеи.
К 1939 году с влиянием еврейского руководства в НКВД было покончено. Еще раньше то же проделали с латышами и поляками. После чисток 1949 и 1952 годов евреев в КГБ практически не осталось. Большинство было расстреляно, меньшинство, как правило, ушедшее вовремя из органов, остались живы, работая на скромных хозяйственных должностях.
Но как раз до и во время первой чистки евреи из НКВД сыграли свою роль в разгроме УФТИ и ее теоретической школы.
УФТИ являлся одним из первых и успешных проектов Иоффе по распространению физики в СССР. Во главе института стояли сначала зам. Иоффе по Физтеху Обреимов, а потом выпускник физмеха и сотрудник Физтеха Лейпунский.
Ведущими сотрудниками УФТИ являлись выпускники физмеха Шубников, Горский, Вальтер (А.К.) работавшие также в Физтехе, как и Розенкевич и Синельников.
Директор, по его словам, «лучшего в Союзе института физики» – «академик» Лейпунский в 1934 году уезжал в качестве практиканта за границу. Перед отъездом Лейпунский встречался с наркомом Серго Орджоникидзе и согласовал с ним приглашение на работу в УФТИ известных берлинских физиков Ф. Ланге и Ф. Хоутерманса[135]. И, наконец, сугубо специфическое командировочное задание, спущенное с самых верхов. Видимо, оно и было основной целью длительной командировки Лейпунского. Он должен был найти способы возвратить в СССР П. Капицу и Г. Гамова «по доброй воле».
Этого задания он не выполнил. Привезя Капицу в сентябре 1934 года в УФТИ в качестве гостя, стал инициатором его удержания в СССР, при полной поддержке Кагановича, Пятакова, коллег и «друзей» Капицы, включая Колю Семенова.
Капица презирал Лейпунского всю жизнь и сказал, что пока он в Академии, Лейпунского там не будет. Лейпунский, как и его «коллеги» по работе на НКВД довольствовался членством в АН УССР – незадолго до и вскоре после войны украинская академия являлась «отстойником» для ученых, связанных с органами (Кóмар, Синельников, Вальтер и другие). Во время командировки Лейпунского, практиканта у Резерфорда, в УФТИ произошли события, приведшие вскоре к аресту и гибели лучших его людей. Если бы он не уехал, этих событий могло бы не быть. Свою лепту в последующие репрессии внес и Ландау. Приближался 1937 год – по выражению Хоутерманса чума, которая, казалось, не щадила никого и угадать следующую жертву было невозможно. В средневековой Германии евреев сожгли в синагоге Ротенбурга-об-дер-Таубе за то, что среди них жертв от чумы было заметно меньше. Секрет был прост: они мыли руки перед едой, как предписывали обряды. Ели чеснок. Соблюдали примитивную гигиену[136]. Советские евреи-физики, отринувшие вековые еврейские традиции, в том числе гигиенические, в преддверии 1937 г. часто не соблюдали «гигиену» общественную.
Про трагический случай М. Бронштейна написано выше. То, что случилось в УФТИ, в немалой степени связано с активностью Ландау и отсутствием на месте «практиканта» Лейпунского.
Ландау приехал в УФТИ в 1932 году замещать Д. Иваненко. Тот не получил обещанных заграничных командировок (это было мотивом и условием его переезда из Ленинграда в Харьков) и уехал из полученной трехкомнатной квартиры, оставив в ней вещи и книги.
Если в Физтехе Ландау избегали – он не снисходил до объяснений «выжившим из ума (40-летним) старцам», то здесь он был среди ровесников. Стал вместе с Л.В. Розенкевичем заведовать кабинетом теорфизики. Вскоре общение с Ландау развило в Розенкевиче комплекс неполноценности[137], и он ушел в экспериментаторы заведовать радиационной лабораторией, оставив ему и кафедру теорфизики.
Во время работы в УФТИ Ландау в 1934 году получил без защиты диссертации степень доктора физмат наук, а в 1935 г. – звание профессора (в ленинградском Физтехе он бы, наверное, защищал докторскую, как и Бронштейн, а профессуру нужно было заслужить). В Харькове, научной провинции в физике, ученых срочно остепеняли.
Ландау жаждал реванша за провал преподавания физики на ленинградском физмехе, и сразу начал работать на физмехе харьковского Мехмаша завкафедрой теорфизики. Но он хотел работать в университете. Там его ждал уже не провал, а катастрофа. Он, став преподавателем, а потом завкафедрой экспериментальной (!) физики, поставил больше половины двоек всему курсу, нагрубил ректору и стал причиной «антисоветской забастовки преподавателейК492.
Эта «забастовка» фигурировала в расстрельных делах его друзей.
Но это случилось позже, накануне 1937 года, а пока авторитет Ландау рос, он стал пользоваться всеобщим уважением, особенно после 2-й всесоюзной конференции по теорфизике 1934 года, где он, как принимающий профессор, был председателем конференции. Украинские и всесоюзные газеты сделали ему паблисити, и он с тех пор в воспоминаниях, в том числе его учеников, стал именоваться всемирно известным ученым. Тогда он таким еще не был. В списке значимых советских работ по физике его работы до 1937 года, в отличие от работ Френкеля, отсутствуют[138].
Уезжая в марте в Кембридж, Лейпунский оставил исполняющим обязанности директора своего сотрудника по лаборатории В.В. Гея, (увы, тоже физмеховца). Гей и Обреимов (тогда председатель ученого совета) подписали представление Лейпунского, «физика-партийца» в академики АН Украины, и он им стал в мае – самым молодым за всю ее историю, будучи на самой низкой должности – практиканта в лаборатории Резерфорда. (Заметим, что Шубников, получивший в УФТИ результаты мирового уровня, в академию, даже украинскую, директором Лейпунским ни тогда, ни потом не номинировался).
У Гея с физикой не получалось, и он решил повысить свой статус принятием оборонных заказов на полуфантастические проекты. При этом он стремился обойти заведующих – научных руководителей лабораторий, чтобы не подвергаться их насмешкам и тайно назначил ответственными за работы рядовых исполнителей. Из научных руководителей явно его поддерживал только А.А. Слуцкин – разработчик магнетрона. «Инкубационный период» начала проектов ознаменовался назначением 1 декабря 1934 года постоянного директора УФТИ А.С. Давидовича – «директора – швондера». А затем весной следующего года пришли сами проекты, прислали комиссию по чистке, которая увидела большую засоренность института подозрительными кадрами.
Давидович получил полную поддержку обкома и НКВД. Он стал обносить УФТИ стеной, ввел пропускное бюро. Ольга Трапезникова (жена Шубникова) прикрепляла пропуск к ошейнику собаки, а Ландау и Хоутерманс – на задницу и показывали пропуска, поворачиваясь и наклоняясь. Немецкие специалисты-антифашисты проявляли недовольство подозрительностью и ужесточением порядков, Ландау и Шубников, поддержанные сотрудниками – ограничением их возможностей. Основное внимание дирекцией уделялось корпусу Слуцкина (а до этого – Высоковольтному корпусу Синельникова и Лейпунского). У Ландау возникла идея отделить оба эти монстра в отдельный институт – он там науки и ученых не видел. Да, да, всеобщий любимец Лейпунский, не говоря уже о Синельникове, потерял у него кредит доверия. Пошли письма в Наркомтяжпром о произволе Давидовича и просьбой его снять и вернуть Лейпунского.