Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 70)

Через шесть лет после первой волны репрессий 1929/30 годов главный вождь решил, что теперь уже можно привести в действие план Нечаева, который тот предложил Ленину: уничтожить всех, кому больше 50 лет и кто не способен принять новый строй. Ленин тогда серьезно обдумывал этот вопрос, но отверг его по технической причине – ему самому было больше пятидесяти. Сейчас такое время наступило – Сталин презирал формальные признаки. Одного Сталин не учел: новые инженеры инженерами, как правило, еще не стали – они были «образованцами».

Через десять дней после Рожанского арестовали заведующих отделами Теплотехнического института, выделившегося из Физтеха, будущих академиков – М.А. Михеева и М.В. Кирпичева, последний был еще и профессором Физмеха. Рожанского и Михеева освободили в августе 31 года без приговора «за недостаточностью улик».

Кирпичеву дали 10 лет лагерей. Освободили его в апреле 1932 года с отметкой ОГПУ «без последствий»^К481.

В 1934 году Киров поделился со Сталиным смертельной для тех, кто ему доверился, тайной – на съезде партии образовалась группа секретарей обкомов и ЦК партий республик, которая решила, следуя завещанию Ленина, сместить Сталина с поста генсека. Этот пост решили предложить Кирову. Тот испугался и отказался. И тут же сообщил об этом Сталину. Сталин поблагодарил: «Спасибо, я тэбе этого никогда не забуду». И не забыл. 1 декабря 1934 года Кирова не стало, а позже исчезло и ЦК (в 1937/38 гг. и чуть позже погибло 97 из 139 избранных членов).

В состав ленинградской «подпольно-диверсионной группы» включили, кроме убийцы Николаева, 14 руководящих работников комсомола, в том числе секретаря Ленинградского обкома И.И. Котолынова. 29 декабря военная коллегия признала их всех виновными и приговорила к расстрелу; приговор был приведен в исполнение в тот же день. По версии Л. Норд [Норд90] убийство Кирова и последующие репрессии являлись удачной операцией НКВД. Котолынов по заданию НКВД якобы начал разжигать у Николаева ревность к Кирову. После удачного завершения операции Котолынов и другие свидетели были уничтожены в первую очередь.

А.М. Погарский окончил физмех в 1934 году и поступил в аспирантуру Физтеха. Его поражало, как мог «так ловко маскироваться» И.И. Котолынов. Он и Погарский вместе учились на физмехе и работали в парткоме Политехника. Он поделился своим удивлением (а не сомнениями в действиях НКВД) с коллегой, тоже хорошо знавшим Котолынова. Коллега его долго утешал, а потом написал заявление в партком Физтеха. Погарского тут же исключили из партии, а после разбора дела в Комиссии партийного контроля (Ежов) его арестовали. Погарский даже обрадовался – НКВД разберется. Разобрались быстро. Дали сначала 5 лет ссылки (следователь сказал: все характеристики – положительные, но кто-то же должен отвечать за смерть Кирова). Из Воркуты он вернулся через 19 лет.

Отвечать за смерть Кирова, не говоря уже о расстрелянных и арестованных, пришлось ста тысячам ленинградцев, высылаемых на Север, в Поволжье и в Среднюю Азию.

Массовые аресты, начавшиеся в январе 1935 года, кроме обычных доносов, велись также по заранее составленным спискам на основании случайных признаков [Фриш 90]. Так, например, арестовывали всех мужчин, бывших в 1917 г. юнкерами, всех дворян и членов их семей, всех, имевших родственников за границей; бывших чиновников царских учреждений. Их допрашивали, одних отпускали, а другим предписывали покинуть Ленинград в трехдневный срок. Полоса арестов обрывалась внезапно – если человек из списков найден не был, то больше его не искали. Но списки сохранялись – их использовали через год. А еще через год многие высланные получили также без суда и следствия (по решению троек) десятилетние сроки заключения или были расстреляны. Думаю, еще и потому, что местным властям было удобнее выполнять план по арестам и расстрелам (которые Сталин стал доводить до областей и республик и лично проверял) за счет высланных и приезжих. Эти планы, в отличие от планов пятилеток, было выполнять гораздо легче, и они всегда перевыполнялись.

А пока, в развитии кировского дела, физтеховцев заставляли каяться. В Большом актовом зале Физтеха (перестроенной церкви приюта для дворян) сотрудники, имеющие дворянское происхождение, должны были заявить о своей преданности делу социализма и о том, что они порвали со своим классом.

Первая заведующая библиотекой Физтеха и ее собиратель, столбовая дворянка Вера Андреевна Иоффе-Кравцова от этой процедуры была избавлена – она с 1927 года была в разводе с Иоффе и в институте больше не работала.

Процедура была унизительной, но многие выступавшие держались с достоинством. Е.В. Кувшинский, выйдя на сцену, произнес: «Я дворянин». Сел на место – и обошлось без последствий.

Павел Павлович Кобеко принадлежал к известному дворянскому роду, носившему графский титул. Один его дядя был губернатором Вильнюса, другой – членом Госсовета. Павел Павлович одновременно готовился к защите докторской диссертации и к аресту и высылке. Прекрасно владея несколькими европейскими языками, он охотно помогал коллегам, если у них были затруднения. При этом говорил: «Дайте-ка посмотреть недорезанному буржую». Узелок с вещами для ареста всегда был с ним.

К аристократической фамилии принадлежал также Н.А. Мандрыка. Его отец был генерал-губернатором Тифлиса, а затем флигель-адъютантом Николая II. Император и Александра Федоровна были крестными отцом и матерью маленького Николая Мандрыки. Императрица подарила матери Коли, названного в честь венценосного супруга, дорогой фермуар (серьги, браслет и колье, украшенные змейкой и российской короной). После революции отцу удалось эмигрировать, имущество экспроприировали и тот фамильный фермуар видели на актрисе Наталье Розенель, жене наркома Луначарского, благодетеля Физтеха.

Мандрыку сначала не принимали на физмех, затем ему удалось, сдав в 1926 году экзамены на «отлично», поступить сразу на второй курс. Поступил он туда вместе с дочерью Иоффе Валентиной, которой тогда было 16 лет. В 1930 году Валентина курс окончила, а Мандрыка нет – его в очередной раз отчислили за отказ сотрудничать с НКВД.

Но он успел поработать в лаборатории А.Ф. Вальтера, опубликовать с ним несколько работ, а потом ушел в другие организации.

В марте 1935 года он попал в кампанию выселения дворян. Его семью вместе с семьями Е.Ф. Гросса и В.П. Жузе выслали в Саратов. Через два года Мандрыку, сестру, мать и тетку отправили в лагеря. Перед самым арестом он успел предупредить свою коллегу и подругу, чтобы она к нему в Саратов не приезжала. Они так и не смогли встретиться – Л. Дж. Инге не пережила ленинградскую блокаду. Пройдя все круги лагерного ада, Мандрыка жил и работал в Вышнем Волочке; у него была семья – жена врач и дочка.

Арестовали уже немолодую и болезненную сестру профессора В.К. Фредерикса, работавшего в Физтехе и ЛГУ. Очередь самого профессора, барона В.К. Фредерикса, племянника графа, министра двора В.Б. Фредерикса, была впереди.

Лашкарев, будущий академик Казахской АН, был выслан по доносу за то, что студентом посещал в Киеве спиритические сеансы.

Был арестован и тут же выпущен В.А. Фок.

В феврале 1935 года арестовали аспиранта А.М. Елистратова. Он был взят по доносу вместе с сотрудниками ЛГУ, где работал по совместительству. Когда его на допросе спросили, сомневался ли он в линии партии, он ответил, что школьником (одиннадцати лет) сомневался в правильности заключения Брестского мира. На следующий день по решению тройки за «содействие к/р зиновьевской группе» был выслан на Таймыр, на строительство Норильского комбината.

В декабре 1930 года Сталин, после того, как «разобрался» с Академией Наук, решил разобраться и с философией. Еще в 1926 году его не приняли в Коммунистическую академию, «как не имеющего серьезных трудов в области марксизма-ленинизма и философии». В 1930 году, после того, как он осознал, что философия наука сложная и так просто ее не понять, он сделал доклад «О положении на философском фронте» и дал указание «разворошить и перекопать весь навоз, который накопился в философии и естествознании».

ЦК ВКП(б) принял решение: для укрепления влияния партии на «буржуазных специалистов», а также контроля за их деятельностью, создать в научных институтах кабинеты диалектического материализма и отделы методологии^К486. При ЦК организовали специальный философский семинар для аспирантов-ассистентов институтов Наркомтяжпрома.

С декабря 1930 г. в Физтехе начались семинары по философии, которая вела специально приглашенная в Физтех женщина-философ Т.Н. Горнштейн. Она закончила Киевский университет по двум факультетам – физики и химии, а философию выучила самостоятельно. По рекомендации Сталина стала профессором и завкафедрой философии естествознания ЛГУ, а Киров назначил ее директором института Культуры для партработников (при том, что она была беспартийной). Горнштейн проработала в Физтехе всего полгода (до образования там кабинета диамата), но вспоминала об этих семинарах, как о лучшем времени своей жизни. На них ходили не только ассистенты-аспиранты, но и известные впоследствии научные сотрудники, в том числе Л.Э. Гуревич, ее ровесник. Он остался ее другом на всю жизнь. Многие помнили и посещение ее семинара П.С. Эренфестом, работавшим в Лейдене. Эренфест так заинтересовался обсуждением философских проблем физики, что высказал желание и в дальнейшем поддерживать с ней философскую связь. Не долго думая, она ответила, что готова поддерживать с ним и физическую связь. Аудитория грохнула от смеха, а Эренфест, стараясь ликвидировать неловкость, сказал, что он, видимо, недостаточно хорошо знает русский язык, чтобы понять всю пикантность этой игры слов^К461.