Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 69)
Кржижановский и Горбунов, направили Молотову секретный рапорт о ходе сессии Академии. Они писали, что Иоффе, пытался избежать серьезного обсуждения работы его института и не воспринимал критических замечаний. Руководимый им институт очень мало сделал для промышленности. Они подробно описали научные и организационные ошибки, за которые на сессии критиковали Иоффе, и представили это в такой форме, которая позволяла обвинить его во вредительстве [Хол. (69)]. Особенно весомый вклад в это обвинение внесли выступления выпестованных Иоффе физмеховцев и бывших сотрудников Физтеха.
Академия наук на своей мартовской сессии приняла заранее подготовленную резолюцию, в которой институт Иоффе подвергся критике; ему было рекомендовано приложить гораздо больше усилий для того, чтобы обеспечить быстрое внедрение результатов научных исследований в промышленное производство.
Несмотря на усилия Кржижановского и Горбунова, планировавшийся разгром Физтеха не состоялся. Физтех и Иоффе уцелели.
А вот к обвинителям вернулись все их обвинения. Для Рождественского это кончилось изгнанием из созданного им ГОИ и смертью по собственному желанию, Горбунова расстреляли в 38-м, чудом уцелели после тюрьмы Ландау и Лейпунский.
Иоффе предпринял определенные шаги для укрепления связей института с промышленностью и поддержал оборонные работы, проводимые в институте, – по размагничиванию кораблей и по радиолокации (в отличие от Лейпунского, которого сделать это заставили). В то же время он продолжал хлопотать о переводе института из промышленного сектора в Академию Наук, в которой он был бы не столь однозначно ориентирован на решение промышленных задач. Удалось ему это только в 1939 году.
В главном Иоффе оказался прав. Советская физика никогда больше не занимала такого высокого места в мире как в 1936 году. Подготовленные Иоффе кадры физиков создали «ядерный щит» СССР и советскую радиолокацию.
Забегая вперед, заметим, что критики Иоффе Лейпунский и Ландау с его знаменитой школой, играли в атомной проблеме только вспомогательную роль.
Лабораторией № 1 (т. е. первой в атомном Спецпроекте) руководил еще один УФТИец – Синельников. Она была основана в Харькове в 1943 году. Это стало возможным благодаря тому, что бывший сотрудник УФТИ еврей Хоутерманс, выданный фашистам НКВД в 1939 году, приехал из Германии в УФТИ во время войны (он работал на вермахт) и ему удалось сохранить его оборудование, отказавшись перевозить его в Германию. Синельникова послал туда его шурин Курчатов. Вскоре Синельников, значимых результатов не получивший, тем не менее стал директором УФТИ. Но харьковчане работали только на периферии атомного проекта.
Приложение В. Первые репрессии на физмехе и в Физтехе
Первым из физмеховцев был арестован Д.В. Скобельцын – еще в 1921 году. Его продержали пять дней и отпустили. Причину ареста не объяснили, но он все понял и с тех пор делал то, что просили ответственные товарищи из (партийных) органов.
В 1921 году по делу Таганцева, расстреляли 61 человека, включая Таганцева и его жену, Гумилева и других.
Первый раз А.И. Лейпунский (выпускник физмеха, прошедший школу Физтеха) был арестован НКВД в 1925 году. Может быть, тогда и началось его сотрудничество с НКВД.
В 1928 году прошло «шахтинское дело», а в 29/30 – дело Промпартии. Сталину нужно было предъявить виновных в провале восстановления промышленности – спустя 10 лет после захвата власти большевиками страна еще не избавилась от разрухи. Отрепетированное на шахтинском деле, по делу Промпартии вошло в практику вынесение смертных приговоров «вредителям» коллективами рабочих и служащих еще до следствия и суда. Новые профсоюзные организации в новом учебном Физико-механическом институте, где люди еще не знали как следует друг друга, единодушно поддерживали эти приговоры. На собрании одной из секций такого профсоюза (вероятно, отделения института) должен был присутствовать и Дмитрий Апполинарьевич Рожанский К478, профессор Физико-механического института и заведующий отделом электрических колебаний Физтеха. Все собрание проголосовало за смертную казнь по «делу отравителейК478», кроме воздержавшегося Д.А.
Председательствующий, видимо неопытный, попросил объяснить мотивы. Дмитрий Аполлинариевич спокойно ответил, (он всегда говорил спокойно и медленно), что он против вредительства, но с обстоятельствами дела он не знаком, доказательств вины обвиняемых не видел. И вообще, добавил он «я против смертной казни как человек и ученый, потому что это необратимый процесс, и, если допущена ошибка, ее исправить уже невозможно». Собрание состоялось 25 сентября, 28 появилась статья в «Ленинградской правде»: «Рожанским не место в семье советских ученых», а в ночь с 4 на 5 октября его арестовали. Такие же собрания прошли и в Физтехе. Там не только воздержался, но и был против ученик Рожанского Ю.Б. Кобзарев. Его спасли Иоффе и случайно оказавшийся в это время в Физтехе на партсобрании Бухарин – он сказал, что из-за ошибки в понимании политики партии молодого ученого, положительно характеризуемого директором, казнить не следует, можно его проститьК478.
Кобзарева отстранили от преподавания в Политехе, но на работе в Физтехе оставили. Вопрос – почему интеллигентные люди так позволяли собой помыкать, вечный вопрос для России. Тем более высок пример таких людей, как Дмитрий Аполлинариевич.
Его пытали. Отрабатывали методики для девятого вала террора – 1937 года. Целый день допрашивали и требовали подписать обвинения. Сначала его хотели привязать к делу «Промпартии», но он никого из обвиняемых не знал. Тогда надавили на арестованного вместе с ним инженера, чтобы тот дал показания на Д.А. о разработке им радиоприбора для подслушивания мыслей тов. Сталина (это касалось первых опытов по разработке радиолокатора). Инженера довели до тяжелого нервного расстройства, и подписать он ничего уже не мог. Отказывавшегося от признательных показаний во вредительсве Рожанского «забывали» в коридоре между двух менявшихся конвоиров, которые тычками прерывали непроизвольные попытки отключиться: «Не спать!». Утром приходил следователь и приносил извинения: «Ах, забыл дать указание отвести Вас в камеру», и допрос продолжался. Забыл он дать указания и на вторые сутки. Стоять Рожанский уже не мог и ночью висел на конвоирах. Все это происходило еще в либеральные времена – в 1937 году конвейерная система пыток была гораздо жестче.
В ноябре главный «инженер человеческих душ» Горький публикует в «Правде» статью «Если враг не сдается, его уничтожают».
Про Рожанского забыли на месяцы. Через некоторое время он и арестованные с ним инженеры попросили дать им какую-нибудь работу. Ее предоставили в сыром подвале. Вскоре Д.А. заболел (эндокардит), который и свел его через пять лет в могилу. А тогда ему удалось передать весточку на волю (белье отдавали домой в стирку).
А.Ф. Иоффе сразу же после ареста Д.А. Рожанского начал хлопотать об его освобождении. Вначале он обратился к С.М. Кирову. По роду деятельности А.Ф. Иоффе был настолько коротко знаком с ленинградским вождем, что входил к нему без доклада. По словам А.Ф. Иоффе, Киров ответил на его просьбу так: «Если он (Рожанский) сам на себя не наговорит, то обещаю, что он будет выпущен» – он знал, как признаются и что ждет признавшихся. Через короткое время А.Ф. Иоффе встретился с Кировым в Мариинском театре (Киров был большим любителем балета и еще большим балерин, так что Мариинский небеспричинно переименовали в Кировский). Киров в театре его «не узнал». Иоффе понял, что Киров ничего не смог сделать, хотя, скорее всего, и пытался[133]. Получив записку Дмитрия Аполлинарьевича, из которой следовало, что он «ни в чем не признался», А.Ф. Иоффе при первой же поездке в Москву, где он бывал очень часто, обратился к Наркому Тяжпрома, которому подчинялся Физтех. Иоффе рассказал о допросах Дмитрия Аполлинарьевича, дал ему прочесть записки и просил помочь. Орджоникидзе никаких сроков не называл, но помочь обещал. И, очевидно, тоже не смог (или не стал пытаться), потому что дело никак не двигалось. Тогда Д.А. написал ультимативное заявление с требованием освободить его, так как он, не являясь вредителем, не мыслит себе жизнь без науки и работы с молодежью, а если его осудят, то он этого делать не сможет и тогда его жизнь ему не нужна. На этот раз заявление не осталось без ответа, а может быть, оказало влияние и ходатайство «высоких лиц». Во всяком случае, вскоре Дмитрий Аполлинариевич был переведен в одну из ранних ленинградских шарашек, где работали в основном заключенные инженеры и научные работники и где его «использовали по специальности». Там он проработал до конца июля 1931 г. Кажется, Сталин осознал, что скоро инженеры таким образом кончатся, а новые еще не доучились. Освобожденные из тюрьмы ученые, как правило, вознаграждались «за беспокойство» – Рожанского выбрали в членкоры в 1933 году. Здоровье его было подорвано, и до ареста практически ни чем не болевший человек умер в одночасье в 1936 году, но дома, в любимом кресле. Ему не пришлось завершить работы по импульсному радиолокатору, который без его патронажа пробивался трудно, несмотря на энтузиазм его ученика Юрия Кобзарева и его группы. Остался бы Рожанский жив, может, смогли бы серийно выпускать отработанные радиолокаторы уже до войны.