Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 68)
Намечено было четыре-пять выступлений по докладу Рождественского и только два из них оказались критическими. Резко выступил ученик Иоффе Я.Г. Дорфман. ГОИ, по его мнению, сосредоточился на прикладной работе и ушел от принципиальных проблем спектроскопии и учения о строении вещества (Атомная Комиссия, возглавляемая раньше Рождественским, фактически прекратила свое существование). В результате институт оказался в изоляции от советской и мировой науки. Это критика сильно задела Рождественского (нет ничего оскорбительнее, чем правда).
Г.С. Ландсберг критиковал Рождественского за установленный им «гоицентризм». Группа Мандельштама (Ландсберг, Леонтович, Бажулин) выполнила ряд замечательных экспериментальных и теоретических работ по комбинационному рассеянию света в твердых телах; у ГОИ сравнимых работ не было, хотя ГОИ был в десятки раз больше университетской группы. Кондратьев заметил, что при наличии более 200 научных сотрудников (всего в институте было 600 человек) в нем числилось только 10 аспирантов. Для оптической промышленности и оптики ГОИ готовило начальников, а не ученых. Для сравнения в Физтехе, после отделения больших институтов Электрофизики и Химфизики, осталось, как и мечтал Иоффе, 50 научных работников.
Рождественский поднял фундаментальный вопрос о том, почему наука используется в капиталистической индустрии с бóльшим успехом, чем в Советском Союзе. «… Капиталист прекрасно заботится о собственном кармане, отлично умеет покупать ученых и заставлять их работать на себя…. У нас, в социалистической стране, какая коллективная воля заменяет умение капиталиста использовать науку? У нас такого организованного аппарата еще нет, или он действует плохо… социализм требует такого аппарата»[131], К469 [Хол. (64)].
Уровень участников и настрой сессии характеризуют бурные аплодисменты, которыми было встречено выступление Миткевича, в котором он требовал от физиков, прежде всего от Иоффе, четкого ответа «да» или «нет» на свои вопросы о реальности эфира! Более взвешенной была его позиция по поводу двух моделей развития физических институтов. Он предлагал организовать для них опытные производства.
Однако до конца советской эры не было ясно, кто ими должен руководить и кто «внедрять» их продукцию в промышленность. Создание НПО (научно-производственных объединений) проблему не решило.
Заключение Иоффе о становлении советской физики было подвергнуто сомнению несколькими выступавшими; среди них надо особо отметить физмеховца Лейпунского. Лейпунский доказывал, что утверждение, будто бы Советский Союз занимает четвертое место в мировой физике, совершенно ошибочно[132]. Советский Союз не занимает ведущих позиций ни в одной области физики, и в стране нет физических школ, которые можно было бы сравнивать со школой Бора в Дании или Резерфорда в Англии. Слона – школу Иоффе он не приметил: большое видится на расстоянии и вряд ли завистливыми глазами. Лейпунский считал, что УФТИ по уровню стоит выше Физтеха, ГОИ и всех остальных институтов.
Лейпунский говорил, что Иоффе неправ, утверждая, что в советской физике все обстоит благополучно, особенно если учесть его верную мысль о стоящей перед Советским Союзом задачей развить свою собственную технику, не зависящую от Запада. Такая задача может быть решена лишь в том случае, если Советский Союз будет иметь передовую науку и исключительные возможности приложения результатов науки к нуждам практики [Хол. (55)]. В УФТИ, где директорствовал Лейпунский, ведущие сотрудники, возглавляемые Ландау, были резко против практических работ, в том числе по радиолокации, что уже через год кончилось разгромом института.
Критическое отношение Лейпунского к оптимистической оценке, данной Иоффе состоянию советской физики, было поддержано другими выступавшими.
Институт Иоффе критиковали также и за другое. Лейпунский говорил о том, что работа в нем проводится бессистемно, и утверждал, что акцент на планы развития технологии будущего противоречит попыткам института удовлетворить текущие потребности промышленности [Хол. (90)]. Выступающие, в том числе А.К. Вальтер (еще один физмеховец и физтеховец) указывали на недостаточную тщательность, чистоту и надежность экспериментальных работ Физтеха.
Особенно резкая атака была предпринята Ландау. Он начал, как и многие, за здравие: «Каковы бы ни были недостатки, которыми обладает советская физика, несомненен тот факт, что она существует и развивается, и самим своим существованием советская физика во многом обязана Иоффе». Но вслед за этим он сказал, что «нетщательность» экспериментов является результатом использования явно упрощенных теоретических представлений, «большей частью чрезвычайно примитивных». Ландау весьма непорядочно напал на Иоффе за его ошибку по тонкослойной изоляции. Иоффе ведь сам попросил Ландау проверить нестыковку результатов теории и эксперимента. Ландау в эксперименте разобраться не мог, но опубликовал теоретическое опровержение работы своего директора и своих товарищей (Курчатова, Кобеко и Синельникова) в немецком журнале. После того, как Александров нашел ошибку в эксперименте, Иоффе в статье с Александровым публично признал свою ошибку (см. раздел о неудаче Иоффе).
Сейчас Ландау вытащил еще раз на свет эту крупную неудачу Иоффе, сказав, что она «в основном подтверждала те примитивные и малоудовлетворительные воззрения, существовавшие у Иоффе». Вспомнили о ней и бывший физтеховец Финкельштейн и многие другие. Ландау и Лейпунский критиковали работы Иоффе, и его позицию – «за расхваливание рядовых работ, за приписывание нашим физикам «открытий», которые на самом деле – повторение зарубежных работ, за распространение стиля, который может быть охарактеризован только понятием «хвастовства» и саморекламы». Этот стиль, увы, был характерен прежде всего для самого Лейпунского (см. раздел про него).
Ландау высмеял Иоффе за утверждение, что у нас есть 2500 физиков (на самом деле это говорили другие, Иоффе насчитал 1000 физиков в Физтехе и в 14 порожденных им институтах, сто из которых – крупные самостоятельные ученые), и говорил, что в массе эти люди «выполняют роль лаборантов и никаких существенных знаний не имеют, что… если считать вместе с физической химией, то можно насчитать что-нибудь порядка сотни настоящих физиков, а это чрезвычайно мало». Ландау отказывался принимать концепции отношения физики и техники, как Рождественского, так и Иоффе, остро критиковал обоих корифеев и видел выход в резком повышении качества физического образования в технических вузах. Он уже начал проводить свой эксперимент по такому повышению качества обучения в Харькове, приведший через год к его полному провалу, а потом и к трагическим последствиям («антисоветская забастовка преподавателей университета» организованная коллегами в поддержку Ландау) фигурировала в расстрельных делах поддержавших его сотрудников УФТИ).
«Иоффе возражая на ряд замечаний Ландау, во многом несправедливых, тоже отошел от тона академической беспристрастности». Возражать против критики работ по тонкослойной изоляции он не мог.
Иоффе умел «выбивать деньги» на развитие физических исследований, иногда обещая властям слишком радужные перспективы внедрения физических результатов в технику.
Для Ландау и Лейпунского он сделал немало в те годы, когда они работали у него в институте. Ландау, не умевший соединить две точки на листе ватмана, получал в теоротделе Физтеха ставку старшего инженера, позволявшую ему не думать о хлебе насущном. Однако Ландау и Лейпунский, знакомые с европейской наукой, так как побывали за рубежом (по рекомендации Иоффе, а Лейпунский в 1928 году даже на деньги Иоффе, заработанные им за консультации General Electric), – выступили с безжалостной критикой работы Иоффе и института. Все это «является вредным, разлагающим советских физиков, не способствующим их мобилизации к той громадной работе, которая нам предстоит». Как расценить это выступление Ландау, в котором, по мягкому выражению Фейнберга, «28-летний Ландау несколько перегибал палку?». Заметим, что выступал он, хотя и «искренне», но следуя установкам и пожеланиям людей, которых глубоко презирал.
Оценивая же в целом дискуссию между Учителем и учениками, можно вспомнить высказывание А.С. Пушкина, сделанное им за сто лет до этого и продиктованное желанием защитить патриарха русской словесности, писателя И.И. Дмитриева, на которого ополчились молодые его последователи. «
Иоффе признал, что некоторые из критических замечаний справедливы, но от большинства обвинений защищался.
Хронические недостатки сталинской экономики – «командно-административной системы» – носили системный характер, Иоффе вряд ли мог отвечать за все неудачи, сопровождавшие внедрение научных исследований в производство. ГОИ был представлен на мартовской сессии в качестве образца, которому должны были следовать другие физические институты. Но он уже стал работать исключительно в области прикладной физики, а Рождественский и другие ведущие физики института были со своей исследовательской тематикой переведены в ЛГУ. Вряд ли он мог служить полезной моделью для институтов, занимающихся общими проблемами физики [Хол. (68)].