Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 67)

Иоффе предложил закрыть эту тему, заметив, что, с одной стороны, философская дискуссия недостаточно подготовлена и «ни один из наших философов, кроме Гессена, не знает современной физики» и что, с другой стороны, эта дискуссия не столь актуальна, т. к. «Ленин ни одну физическую теорию не называл идеалистической, хотя самые страшные теории (т. е. квантовая теория и теория относительности) существовали уже тогда» [Виз. 91].

Деборин (философский швондер^К463) попытался связать недостатки нашей физики с ее мировоззренческими грехами и показать идеологическое смыкание физиков с фашизмом: «…Многие из наших физиков… стоят на почве идеализма… Индетерминизм квантовой механики является орудием в руках фашизма для построения его концепций» [Виз. 91].

Нельзя не заметить тесную связь между нападками в фашистской Германии на немцев-теорфизиков, разделяющих идеи Эйнштейна и Бора; там нобелиаты Штарк и Ленарт назвали их «белыми евреями» и пособниками коммунизма, после чего ими занялось гестапо. В СССР «блюстители идеологической чистоты», считали советских теоретиков, многие из которых были евреями, пособниками фашизма (см. книгу первую, стр. 291)[Рог]. Сами «блюстители» большей частью тоже были евреями. Позже они также подверглись репрессиям – но отнюдь не за критику теоретиков, а потому что выпали на крутом повороте из идеологической машины ЦК партии.

От НКВД советская физика пострадала больше, чем немецкая от гестапо. Из физиков только Б.М. Вул – «швондер физический» поддержал Деборина: «Я согласен с Дебориным, что некоторые физики проявляют свою враждебность к диалектическому материализму…, некоторые молодые физики отрицают закономерность (классический детерминизм), как например Бронштейн и др. То, что социально это люди нам чуждые и политически враждебно к нам настроены – это тоже факт» [Виз 91]. Последнее замечание в преддверии 1937 г. звучало весьма зловеще, как и вывод Деборина об идеологическом смыкании советских теоретиков с фашизмом. В этот момент большинство физиков проявили единодушие и твердость. Особенно энергично возражали Деборину и Вулу Иоффе, Тамм, Френкель, Фок, поддержанные Гессеном.

После этого Кржижановский и Горбунов, отказались от проведения на сессии философской дискуссии^К464.

8 марта, за неделю до сессии было проведено секретное заседание организационной комиссии (из физиков в нем участвовали москвичи С.И.Вавилов, Б.М. Вул и Б.М.Гессен).

Кржижановский и Горбунов окончательно сформулировали основные стратегию и тактику сессии и подготовили проект резолюции. Резолюция должна была содержать резкую критику Иоффе и руководимого им института. Кржижановский считал необходимым «охарактеризовать два стиля работы: здоровый стиль… представляет Оптический институт, а стиль работы, который требует поправок и корректив, – это стиль работы ФТИ.»

Были намечены все выступающие и то, что они должны сказать. Иоффе предполагалось, таким образом, задать «хорошую взбучку» (выражение Кржижановского), причем, желательно усилиями его же учеников[130] [Виз. 95, 7]. Вместе с тем, нельзя было и переборщить. «Мы получили указание, предостерегал Кржижановский, что не должны отвадить ученых от отчетных докладов». Узнав, что Тамм и Френкель собираются поместить в «Известиях» статьи о последних достижениях и технических приложениях физики, Кржижановский сказал, что «физики должны поместить такую статью, которая бы предвосхищала нашу резолюцию; это может сделать Вул – на него все надежды». В помощь недавнему аспиранту Вулу дали членкора Гессена – у будущего академика Вула с культурой было плохо, а с политическим чутьем – превосходно^К465.

В день открытия сессии правительственная газета «Известия» поместила на своих страницах статью, в которой с сожалением констатировалась неудача института Иоффе в деле помощи промышленности. Это задало тон всей сессии, в работе которой приняли участие несколько сотен ученых и представителей властей.

Иоффе начал свой доклад с утверждения, что его институт был создан с целью сделать физику научной основой социалистической техники. В результате его работы Советский Союз стал одним из ведущих центров мировой физики. «Основным результатом нашей деятельности я считаю рост советской физики и ее удельного веса в мировой науке. Я думаю, не будет преувеличением сказать, что вместо одного из последних мест наша физика заняла четвертое место, а техническая физика, быть может, даже третье место».

На базе Физико-технического института начиная с 1918 г. была создана сеть из четырнадцати научно-исследовательских институтов и трех технических вузов, где работали 1 000 научных сотрудников, из которых около ста можно считать крупными самостоятельными учеными [Хол.(51)].

Иоффе утверждал, что его институт внес существенный вклад в советскую экономику. Среди наиболее важных достижений Института он назвал создание акустического метода измерения нагрузок, новые методы исследования стали и сплавов, изобретение новых изоляционных материалов, защиту линий электропередач и высоковольтных трансформаторов, работы по полимерам и искусственному каучуку, новые методы измерений в биологии [Хол. (52)]. Но инженеры промышленных предприятий, сказал он, не склонны сообщать физикам о своих нуждах и проявляют мало интереса к предложениям, выдвинутым советской наукой. «Одни ожидают, что физика может руководить техникой, создавать новые производства, другие считают ее бесполезной для практики. Часто требуют, чтобы физика внедряла в технику свои приемы чуть ли не насильно, без учета инженерных и экономических факторов. И только немногие понимают, что главный долг физики – отвечать на запросы техники, когда они вытекают из состояния производства, и подготовлять новые приемы. Физик в основном консультант техники, а не ее руководитель» [Хол. (53)].

Физика, сказал Иоффе, принимала довольно мало участия в осуществлении первых двух пятилетних планов, потому что для внедрения американской техники не требуется большого участия физиков. Но физики будут играть все возрастающую роль в последующие годы, потому что они будут участвовать в развитии новой техники [Хол. (54)].

В последовавших за этим дебатах ни одно из утверждений Иоффе не осталось без возражений. Ему воздали должное за его вклад в развитие физики, но основная тональность дискуссии была чрезвычайно критической.

Главным оппонентом Иоффе на сессии выступал Рождественский, в то время как Вавилов и тогда и потом предпочитал действовать из-за кулис^К466.

Позиция Рождественского, опиравшегося на опыт ГОИ, заключалась в том, что «наука должна стоять во главе промышленности и непрерывно направлять ее движение вперед» (в лозунговом духе тех лет: «Физика – руководительница техники»). Рождественский создал не только ГОИ, но и оптическую промышленность.

Увы, оптическая промышленность сначала практически задавила науку в ГОИ, (к середине 30-х годов физических лабораторий в нем было менее трети) а потом и «ушла» Рождественского сначала с поста директора, а потом и из института. Это происходило уже при научном руководителе ГОИ Вавилове. О деятельности ГОИ на сессии отчитывался Вавилов, не позволяя себе никаких политических и идеологических выпадов.

Власти очень беспокоило существование пропасти между наукой и индустрией, неспособность использовать новые научные идеи в производстве.

Многие выступавшие отмечали, что физики не стремились взаимодействовать с промышленностью. В одном из выступлений говорилось о том, что Физтех проявлял в этом плане «академизм» и «аристократизм» (выпускник физмеха Б.Н. Финкельштейн, директор Днепропетровского Физтеха, работающий на металлургию и перешедший вскоре вместе с институтом в Наркомчермет – О.Р.).

А.А. Арманд, глава исследовательского сектора Наркомтяжпрома, выразил недовольство: «Среди наших физиков, к сожалению, воспитывается мнение, что физикам нечего делать в промышленности, что тот не физик и грош ему цена, который умеет физические данные превращать в практические вещи, что он ремесленник, что физик только тот, кто открывает новую дорогу физике, который работает над атомным ядром, над квантовой механикой, и что физику-де не нужно идти на инженерную работу» [Хол. (58)].

Узнав, что для современных ядерных исследований нужны высоковольтные напряжения большой мощности, Рождественский предложил совместить их с работой в технике высоких напряжений – «ядерную физику следует локализовать в Институте высоковольтной техники». Иоффе отклонил это предложение, заметив: «Если вы попробуете распределить физику по схеме Рождественского в технических институтах, то я не знаю, чего будет стоить такая физика, да и высоковольтной технике не поздоровится от того, что она будет находиться под руководством специалистов по атомному делу. Государство, управляемое философами и учеными, – это нездоровая идея. Физиков, конечно, нельзя допустить к управлению промышленностью».

Критике подвергалась не только позиция Иоффе, но и подход Рождественского, страдавший организационной гигантоманией и чреватый чрезмерной централизацией (исключавшей конкуренцию) и технизацией физики. Вместе с тем, несмотря на критику Иоффе и заранее запланированную акцию против него, руководство Наркомтяжпрома (НКТП), к которому относились ЛФТИ (и другие физико-технические институты), как и ГОИ, поддерживало развитие фундаментальных исследований, весьма далеких от приложений. Начальник НИС Наркомтяжпрома А.А.Арманд в своем выступлении на сессии говорил: «Мы считаем и даже настаиваем на том, чтобы работы и в области теоретической физики, и в области атомного ядра велись в наших институтах. Мы считаем, что квалифицированная помощь промышленности физикой может быть оказана только тогда, когда физика будет на высоком уровне» [Виз. 92, 4]. Эта точка зрения была близка к иоффовской, и эта поддержка Иоффе и ФТИ со стороны Наркомтяжпрома была весьма важна.