Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 66)

Академикам предлагалось за одного «нашего» включить в число избираемых двух «ваших». Именно таким способом были проведены через предварительный отбор три казавшиеся академикам наиболее агрессивными в идеологическом отношении кандидата – В.М.Фриче, Н.М.Лукин, А.М.Деборин. При тайном голосовании на Общем собрании 12 января 1929 г. все же разразился скандал: эти трое не набрали нужных по уставу двух третей голосов, и, кроме того, если бы Бухарину, Кржижановскому и Губкину добавилось еще по одному неизбирательному голосу, они также оказались бы забаллотированными. Президиум АН придумал выход: просить правительство разрешить перебаллотировку трех проваленных кандидатов при участии вновь избранных (в целом более лояльных) академиков.

С трудом Ольденбургу удалось добиться, чтобы большинство академиков поддержало эту просьбу. Против выступило несколько вновь избранных, и один из них – языковед П.Н. Сакулин, написал письмо Ольденбургу, объясняя, почему он поднял руку «против»: «Важно не только установить отношения с партийной группой ученых, но и сделать эти отношения нормальными. Совершенно очевидно, что данная группа входит в Академию не для того, чтобы работать в ней, а для того, чтобы контролировать и руководить… этому самым решительным образом нужно противопоставить свободу научной мысли». Делегация АН была вызвана в Москву, на заседание Совнаркома. Наиболее резко выступал Куйбышев, к тому времени не только председатель ВСНХ, но и член Политбюро. Он требовал действовать против Академии «огнем и мечом» и просто-напросто ее закрыть. Большинство СНК все же решило позволить произвести перебаллотировку. Важно было поставить АН на колени.

Газеты задавали тон: «На двенадцатом году пролетарской диктатуры пора уничтожить старый гнилой пережиток тайных баллотировок. В Советской Республике каждый честный гражданин должен голосовать открыто»; «Мы требуем, чтобы вся деятельность Академии наук проходила под контролем пролетарской общественности».

Спасая АН, академики 13 февраля все же приняли «тройку» в свою среду. Но мир не наступил. Сделать Академию до конца покорной не удалось. Из-за того, что самыми крупными фигурами из принятых в нее коммунистов были Бухарин и Рязанов, как раз тогда попавшие в сталинскую опалу, АН на короткое время стала оплотом плюрализма.

Хирургическое вмешательство стало неизбежным. Одним из самых последовательных сторонников жесткого курса был М.Н. Покровский, ставший в январе 1929 г. академиком, а в апреле того же года заявивший: «Период мирного сожительства с наукой буржуазной изжит до конца». Кстати, он, как и Рязанов, от выборов в академики отказывался, но, так как они были «проходными» (широко печатались), то Политбюро в порядке партийной дисциплины заставило их баллотироваться.

Немедленно после избрания Покровский стал призывать распустить Академию (а средства и персонал, занимающийся общественными науками, передать в подконтрольные ему институты). Покровский, в то время уже заболевший раком, последние два года жизни потратил на уничтожение (в том числе физическое) своих противников в науке. Для этого их не нужно было расстреливать – некоторых достаточно было сослать в провинциальные города, где работа им не предоставлялась, без книг и архивов академикам делать было нечего, а нужная врачебная помощь и уход отсутствовали.

В октябре комиссия по чистке Академии, руководимая Фигатнером (рабочий-токарь, образование – кружок Ленина в Ланжюмо), приехала в Библиотеку АН и начала ее осмотр с комнаты 14, где нашли конверт с подлинными отречениями от престола Николая II и его брата Михаила. Экстренно собрали Президиум, отправили донесение в Москву.

Из Москвы срочно прибыли главные чекисты – председатель Центральной комиссии по чистке Я.Х. Петерс и член президиума той же комиссии Я.С.Агранов. А через день, ночью, прошли большие аресты в городе и взята первая группа работников АН. До декабря 1929 по решению комиссии по чистке были уволены 128 (из 980) штатных сотрудников АН и 520 (из 830) сверхштатных (не только гуманитариев).

Так возникло дело Академии, приведшее к аресту и гибели академиков и многих работников академии гуманитарного профиля, включая всех бывших гвардейских офицеров [Перч. 95].

Назначенный вскоре непременным секретарем АН Волгин провел первое голосование, приведшее к «единогласному» исключению остававшихся за границей академиков из ее состава[129].

25 апреля 1934 г. председатель СНК В.М. Молотов подписал Постановление СНК о переводе АН СССР в Москву. Это делалось «в целях дальнейшего приближения всей работы Академии наук к научному обслуживанию социалистического строительства».

Киров, член Политбюро ЦК ВКП(б), узнав об этом на следующий день из газет, срочно выехал в столицу, но не смог изменить принятого решения.

Идеи полного организационного переустройства науки витали в революционном воздухе сразу после октябрьского переворота. Но в то время было не до Академии и про них забыли.

Теперь же партийная верхушка хотела, чтобы АН стала центральным органом управления всей наукой. В октябре 1935 г. принимается новый устав АН; в ее состав включается Комакадемия, организуются новые академические институты.

В октябре Н.П. Горбунов ^К460 становится непременным секретарем АН. Именно АН и ее лидеры (Г.М. Кржижановский и позднее С.И. Вавилов) назначаются главными посредниками между политическим руководством страны и физикой. Это подчеркивает пренебрежение Сталина к ведомственной подчиненности – физики в Академии Наук тогда практически не было: главные физические институты – ленинградский Физтех и его 14 производных, так же как и ГОИ, подчинялись Наркомтяжпрому, а НИИ физики МГУ – (школа Мандельштама) – Наркомпросу. Созданный в 1934 году ФИАН еще только набирал силу и переводил к себе из НИИ МГУ физиков Мандельштама. 23 ноября 1935 года СНК утвердил новый состав Президиума АН, в котором ведущие роли играли вице-президент, старый большевик Г.М. Кржижановский, и Н.П. Горбунов. Физику в Президиуме представлял С.И. Вавилов, философию и общественные науки – А.М. Деборин.

В середине 30-х годов советское правительство, тратило на научные исследования и разработки бóльшую, чем США, часть своего национального дохода [Хол.]. Советское руководство ожидало, что развитие науки принесет осязаемые результаты и проявило беспокойство, когда этого не произошло.

В марте 1936 года готовилась сессия Академии Наук. Ее целью было «опустить» академика Иоффе, Физтех и проводимую им научную политику. Так как Иоффе пользовался широкой известностью и поддержкой, то решения об этом принимал не Предсовнаркома Молотов, а Сам. Задачей было «выпороть», но не запороть до смерти.

«Режиссерами» сессии были Кржижановский и Горбунов. Если на физической группе АН была принята «физтеховская» программа сессии: два доклада Иоффе, содоклады его ведущих сотрудников и доклады представителей других институтов, то Президиум АН эту программу забраковал и вместо «парада» физтеховских достижений наметил выступления Д.С Рождественского и С.И. Вавилова. Сталину было знакомо и мнение Капицы, который в это время интенсивно переписывался с ним, Молотовым и Межлауком. В письме от 1 декабря он писал: «…Я без оговорок должен сказать, что наше «научное хозяйство» из рук вон плохо, в сто раз хуже, чем его можно было бы организовать на почве нашей промышленности и при наших материальных возможностях…» [Кап. 90].

Ключевым событием в подготовке сессии было подготовительное совещание 15 января, в котором участвовало около тридцати человек. В отношении ГОИ и его связи с производством не было ни малейших упреков. «Все те упреки, которые здесь слышались, – говорил Вавилов, – совершенно не могут быть сделаны по адресу советской оптики. Советская оптика стояла на совершенно реальной почве, все время была связана с промышленностью, она выпестовала оптическую промышленность» [10, л.141]. В противовес Иоффе Вавилов указал и на тесную связь ГОИ с военной тематикой: «Оптический институт вырос из войны и идет к войне – это ясно» [Виз. 95].

Установка состояла в том, чтобы показать: ФТИ и школа Иоффе (при всех их заслугах) выглядели технически ущербными, в отличие от ГОИ и школы Рождественского.

Еще одна проблема, которая не могла не беспокоить академические и партийные власти – проблема «философского порядка» в теоретической физике. Всякие идеалистические «заскоки», связанные с интерпретациями релятивистских и квантовых теорий и вступающие в конфликт с диалектическим материализмом, были недопустимы. Ведущие теоретики Я.И. Френкель, В.А. Фок, Л.И. Мандельштам, И.Е. Тамм, Л.Д. Ландау, разделявшие идеи А. Эйнштейна, Н. Бора, В. Гейзенберга и др., по мнению блюстителей идеологической чистоты, находились на грани идеалистического падения. На январском совещании по подготовке сессии они были в меньшинстве: помимо Кржижановского и Горбунова, это были Деборин и физик-партиец Б.М. Вул (ФИАН), ставший ученым секретарем физической группы АН СССР – его втащил туда Вавилов. Инициатива принадлежала режиссерам – Кржижановскому и Горбунову: «Мы должны понять, – подчеркнул Кржижановский, – все ли в порядке (у физиков) в смысле философских установок» [Виз. 95].