Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 65)
В это время в Киеве работала творческая группа молодежи (Наследов, Тучкевич, Александров) результаты которой заинтересовали Иоффе. Сначала в Киеве появились Френкель и Семенов, которые знакомились со всей киевской наукой и заинтересовались работами группы из местного Рентгеновского института Минздрава по диэлектрикам.
Потом приехал Курчатов. Молодой, красивый, энергичный – из самого Физтеха! Но оказалось, что он «свой парень», уровень понимания проблем и подходов, над которыми работали киевляне и Физтех был близок, а некоторые экспериментальные методики киевлян даже более строгими. Курчатов сказал, что Иоффе хочет послушать их работы на съезде физиков в Одессе и пригласить их в Физтех.
После успешных докладов на конференции и последующих дискуссий на семинаре, проходившем на пароходе, на котором «семинаристы» путешествовали от Одессы до Батуми и обратно, Наследов[125] и АлександровК451 приехали в Ленинград. Тучкевич появился там на пять лет позже.
Иоффе поручил Александрову проверку тонкослойной изоляции. Александров взялся за работу и установил причину расхождений после многодневной интенсивной работы с привлечением для проверки Курчатова и потом Иоффе: она была в неправильной методике измерения толщины диэлектрика. Метод разряда конденсатора на толщинах от 10 микрон до 0.7 микрон был недостоверным – нужно было пользоваться другими методами, например, оптическим, измерения с которым посчитали ранее излишними. Александров очень переживал, что ввел в такое положение Иоффе; они написали совместную статью в ЖЭТФ, где анализировали предыдущие результаты и указали на ошибки самого метода измерения, а также неучтенные его особенности – например, влияние влажности воздуха. При исключении источника ошибок упрочнения изоляции в стекле не наблюдается, в слюде слабое заключали авторы.
Это был большой удар для Иоффе. У каждого ученого бывают ошибки, крупные и мелкие. У Эйнштейна их насчитали около десяти, одна из них – оценка работы Фридмана по расширяющейся нестационарной вселенной. Были они и у Ландау, часть их он признал (и то не прямо), часть успел предотвратить, снимая в последний момент статьи из журналов. Одна из оставшихся – признание «кластера мезонов», открытых его другом Алиханяном (см. раздел Ландау).
Разобраться в эксперименте и измерениях Ландау, как и в других случаях, не мог (см. замечание Ахиезера, там же) – а уравнений там не было. Ландау не любил прямо признавать свои ошибки (Е.Л. Фейнберг).
К Иоффе Ландау относился с сарказмом, высмеивал его, где только можно, называл Жоффе. Иоффе был из прошлого века: хорошо одевался, носил крахмальные рубашки, пользовался парфюмом. Ландау носил мятые полотняные брюки и сандалии, мало заботился о своей внешности, завидовал успехам Иоффе у женщин (до 27 лет он был девственником, пока его не «изнасиловала», по словам его семьи, Кора [Э.Рындина, 2004]).
В своей классификации физиков ХХ века по десятичной логарифмической шкале Ландау себя помещал во второй класс. В высшем, 0.5-м, был только Эйнштейн; в первом – Н. Бор, Э. Ферми, В. Гейзенберг, В. Паули, Э. Шредингер, П. Дирак, Луи де Бройль.
Иоффе он поместил в четвертый класс – считал его в сто раз хуже себя, а Френкеля ниже четвертого, т. е. в тысячи раз хуже себя.
Ошибку Иоффе по тонкослойной изоляции Ландау не только не «простил», но и воспользовался ею неблагородным образом (см. раздел о Сессии Академии Наук 1936 года).
Ну, а Иоффе, простил ли он Ландау? Обладая огромным административным ресурсом, Иоффе мог «размазать по стенке» любого противника, во всяком случае, в рамках подчиненных ему структур. Но Ландау лишь намекнули о желательности, по мнению руководства, перейти из Ленинградского Физтеха в Украинский Физтех – кстати, также созданный по инициативе Иоффе. Как благородный человек Иоффе не мстил Ландау, хотя и не мог позволить себе роскошь терпеть его рядом, подвергать опасности свой институт и себя. И, действительно, очень скоро подвергся разгрому УФТИ – новая обитель Ландау, в которой он сумел прославиться, но не принес ей долгого мира и процветания. [Файнб. 92]
Научная активность Иоффе в 1933-36 годах существенно снизилась. Неудача сильно ударила по нему.
Еще в 1921 году он писал из Англии, что Эренфест представил его работы в Германии, которые произвели, по словам Эренфеста, сильное впечатление. «…Я мог бы сделать, пожалуй, действительно ценные работы. Постараюсь теперь делать их сам, а не поручать их и сосредоточить свое внимание на своей научной работе. Пожалуй, что и другие от этого больше получат, чем если я буду добывать им дрова, газ и т. д.».
Хороший эксперимент чужими руками не сделаешь, говорил Капица (исключение – открытие эффекта Вавилова-Черенкова).
Эксперимент по тонкослойной изоляции начинал Абрам Федорович. Но думать о нем день и ночь не мог – в это время шла реорганизация институтов.
Это был тот случай, когда «громадный организационный талант не дал ему полностью реализовать блестящие теоретические и экспериментальные способности». Такую характеристику я прочел об одном своем сотруднике, который защищал диссертацию, не отрываясь от большой организационной работы. Все по старой памяти ожидали от него бóльшего (в юности он был впереди всех друзей, успевших стать научными начальниками).
Те, кому Иоффе поручил эксперимент, вызывали его полное доверие: Синельников, Курчатов, Кобеко.
Иоффе не стал отыгрываться на тех, кто его так подвел. Курчатов остался его любимым учеником. Кобеко преданно служил Физтеху, будучи заместителем Иоффе в Ленинграде в тяжелейшее блокадное время. И только с Ландау отношения стали напряженными. «Правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна». Не очень хорошо выглядел и Синельников, который сделал вид, что он тут не при чем.
Кризис произошел у всех, участвовавших в работах по тонкослойной изоляции. Нужно было менять тематику. Курчатов написал книгу о сегнетоэлектриках и подарил ее Александрову «как предмет для опровержения», после чего переключился на атомную физику. Кобеко занялся диэлектриками и аморфными телами.
Б3. Академия Наук и ее сессия в марте 1936 года
1929 год – год «великого перелома» – переход от успешного НЭПа к насильственной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства в СССР. Разорение крестьянства, массовые восстания, голод, резкое ухудшение жизни городского населения. Уход Бухарина, Рыкова, Томского в знак протеста из Политбюро.
Этот же год стал годом «великого перемола» в АН СССР. Санкт-Петербургская Академия Наук, созданная как «высшее научное учреждение» Петром I в составе 15 членов (все немцы) таковым и являлась, так как науки тогда (и до конца XVIII – начала XIX веков) в России не существовало. Такое положение сохранялось до тех пор, пока в России не появились университеты. Науки в университетах в совокупности стало больше, чем в Академии, а профессора, в том числе провинциальные, нередко отказывались от избрания в Академию, так как зарплата их была не намного меньше, а уровень жизни выше, чем у академиков и переезжать в Петербург (обязательное условие для избранных) они не очень стремились. Скандалы, связанные с неизбранием Менделеева, Мечникова и Сеченова в академики, засилье «немецкой партии»[126] (многие, в том числе русские, стремились печатать свои труды по-немецки за границей[127]), опустило и так невысокий престиж Академии еще ниже.
Академия независимой не была никогда. Выбранного академика царская власть могла не утвердить (например, Горького – по неоплачиваемому разряду словесности), а президенты и непременные секретари назначались правительством.
Советская власть рассчитывала на науку, как на производительную силу социализма. Устроив голод для всех, она (с участием несостоявшегося академика Горького) выделила ученым пайку побольше (академический паек). Но академики не спешили признаваться в любви к советской власти; им нравилась свобода и демократия, дарованные Февральской революцией.
В конце двадцатых Сталин решил, что настала пора передать партии управление Академией. (До него ни один правитель России не вмешивался во внутренние дела Академии – не царское это дело). Для этого он решил ввести в Академию коммунистов, которые и должны были повседневно руководить Академией.
Но, во-первых, ему было некогда – нужно было подавить своих соратников по Политбюро (главным образом Бухарина, оказавшего неожиданное сопротивление по вопросу коллективизации и индустриализации), а во-вторых – ломать сразу все процедуры выборов было не с руки. Академиков просто купили. Им дали возможность избирать, кого хотят, включая своих учеников, при этом число академиков увеличивалось в два раза – но при условии: избрать восьмерых коммунистов, не обремененных никакими научными степенями[128] (правда, они имели высшее образование). По поводу того, являлись ли печатные труды большинства из них научными, также возникали вопросы. 31 марта 1928 г. управляющий делами СНК (и ректор МВТУ) Н.П. Горбунов встретился с непременным секретарем АН С.Ф. Ольденбургом и сказал: «Москва желает видеть избранниками Бухарина, Покровского, Рязанова, Кржижановского, Баха, Деборина и других коммунистов». Под «другими» он имел в виду себя, а также Лукина и Фриче.