Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 64)
Законное большинство (2/3) составляло 15 голосов. Четыре гуманитария тоже проголосовали против. Заметим, что ни в царское время, ни в первые годы советского, академики дополнительной зарплаты не получали – зарплата была либо в университете (институте) – что часто было выгоднее – либо в Академии.
Академики русского языка и словесности вообще не имели ставок в Академии – они должны были работать где-нибудь в другом месте.
Всего в Академии числилось на 1917 год 47 членов. Из них в 1920 году было 29 действительных (академиков), остальные – членкоры. Некоторые из них уже безвозвратно находились за границей и были исключены из Академии только в 1928 году. В выборах участвовали только академики. Выбирали членкоров тоже только ониК443. В физмат отделение входили геологи, метеорологи, ботаники, зоологи и другие представители «естественных наук». В философско-историческое отделение входили все «неестественные науки», в отделении словесности были знатоки только одного языка – русского.
Свои замечательные воспоминания А.Н. Крылов [Кр], которому Иоффе обязан своим избранием в Академию, писал в Казани во время войны, когда ему было почти 80 лет, без справочной литературы, по памяти. Некоторые моменты избрания Иоффе он забыл. Красочные подробности того, что произошло после избрания, наводят на мысль, что это все-таки было 8 мая, следовательно, 1920 года, а не в ноябре 1918.
«Утром была хорошая погода, и Иоффе пришел в Академию в легком летнем пальто и легких ботинках. Потом подул норд-вест с жесточайшими шквалами, с мокрым снегом. Трамваи в Петрограде не ходили, освещения не было. До Политехнического института, где жил Иоффе, ему пришлось бы идти 12 верст по непролазной слякоти. Я жил тогда на Каменноостровском (Кировском) проспекте, через несколько домов от Песочной улицы, и пришел на заседание в купленном мной в Гамбурге непромокаемом дождевике немецкого лоцмана и в кожаных морских сапогах, сшитых на бычьем пузыре. Идти пришлось по середине улицы. Ботинки Иоффе хлюпали на разные музыкальные тона и брызгали при каждом шаге на метр во все стороны. Придя домой, я увидел, что Иоффе промок и промерз, как говорится до костей, и сейчас же предложил ему сменить одежду, вытереться водкой и выпить добрую рюмку коньяку, а затем хорошей меры стакан горячего, по морскому рецепту приготовленного пунша. Это была единственная рюмка коньяку и единственный стакан пунша, выпитые Абрамом Федоровичем за всю его жизнь. Но зато это избавило его от вернейшей простуды» [Кр].
Мое уточнение даты основано на том, что 30 ноября А.Ф. вряд ли одел бы летнее пальто и ботинки даже при самой хорошей погоде в Петрограде утром. А то, что в мае в Ленинграде дуют норд-весты и случаются снежные заряды, я знаю на собственном опыте (
Б.2 Провал идеи тонкослойной изоляции
Осенью 1925 года в бывшем Петербурге, год назад переименованным в Ленинград, и в Москве отмечали 200-летие Петербургской Академии Наук, только что переименованной в Академию Наук СССР и переданной из Наркомпроса непосредственно в правительство (СНК). На юбилей Академии съехались не только советские ученые, но и знаменитые гости из-за рубежа, многие из которых были ее иностранными членами-корреспондентами или почетными академиками. Газеты подробно описывали торжества.
Среди советских физиков особым вниманием пользовался академик Иоффе. Газета «Правда» 8 сентября писала: «Академику Иоффе удалось разрешить один из мировых научных вопросов. В нескольких лабораторных опытах он получил максимальную концентрацию энергии в минимальном объеме. Сконструированный аккумулятор может помещаться в жилетном кармане и содержать заряд энергии, достаточный для самого мощного автомобиля в течение суток».
Публикации на эту тему продолжались, интервьюировали Макса Планка, который сказал, что прочел только короткую заметку, но считает его вполне возможным; будущее покажет, удастся ли его использовать для практических целей. Работы Иоффе по концентрации энергии поддержал Пауль Эренфест, преемник Лоренца на кафедре теорфизики в Лейдене. Я.И. Френкель, «близко стоящий к академику Иоффе» высказался осторожно, но не исключил возможности прорыва в этой области.
Основой для подобных надежд явилась работа Иоффе и М.В. Кирпичевой-Миловидовой 1916 года, в которой было показано, что в процессе диссоциации кристаллической решетки (стимулируемой внешними воздействиями – например, нагревом) ионы перемещаются из узлов решетки в пространство междоузлий, по которому и передвигаются под воздействием приложенного электрического поля, подчиняясь закону Фарадея. Далее делалось предположение, что в этом случае процесс пробоя кристаллов может трактоваться по аналогии с хорошо изученным процессом пробоя газов. Там процесс развивается как цепная реакция. Затем делался вывод о том, что электрическая прочность газового промежутка может быть увеличена за счет уменьшения его «толщины». Если толщина меньше длины пробега свободного электрона, то лавинный процесс не сможет развиваться и пробой можно предотвратить. Ставился вопрос – нельзя ли повысить и диэлектрическую прочность диэлектрика, уменьшая толщину соответствующего слоя? К этой работе Иоффе привлек молодых сотрудников – К.Д. Синельникова, П.П. Кобеко, а позже И.В. Курчатова. Последнего Синельников перетащил из Баку в Питер от свата Иоффе Усатого, профессора физики и электротехники в тамошнем Политехническом. Иоффе предложил Курчатову сначала проверить странный результат американца Хартига, утверждавшего, что тонкие слои металлов оказываются прозрачными для низкоэнергетических электронов. Курчатов показал, что пленки, с которыми работал Хартиг, были дефектными и завоевал признание как эспериментатор с развитым критическим чутьем, опубликовав в 1926 в Physical Revue опровержение результатов Хартига.
Первые опыты по проверке идеи Иоффе подтвердили наличие предсказанного эффекта и были изложены Иоффе, Курчатовым и Синельниковым в Докладах Академии Наук в 1927 году.
Другая возможность использования эффекта – создание сравнительно небольших по размерам изоляторов в линиях высоковольтных передач взамен существующих громоздких. Получалось, что напряжение пробоя может быть обратно пропорционально третьей степени толщины прослойки конденсатора, в котором запасалась энергия, необходимая для подачи напряжения. Толщину прослойки можно было измерять либо оптически, либо по времени релаксации после разряда конденсатора. При толщине в несколько десятков микрон результаты методов совпадали. От оптического метода поэтому отказались.
О полученных в лаборатории Иоффе результатах стало известно не только нашим, но и зарубежным ученым и инженерам. Фирма «Сименс» поспешила заключить соглашение на исследование и использование эффекта в 1927 году. Заинтересовалась результатами и «Дженерал Электрик». Иоффе знали все, и он пользовался высокой репутацией. Еще важнее была поддержка в руководстве СССР. Председатель ВСНХ Куйбышев распорядился о выделении значительных средств. На XVI съезде партии Куйбышев рассказал о перспективах для народного хозяйства, которые сулило внедрение идеи Иоффе.
Иоффе был рад успеху. Ему принадлежал популярный в СССР лозунг: «Физика – это техника будущего». Обычно будущее наступало не скоро, иногда и потому, что с физическими результатами поступали, как чукчи из анекдота: картошку весной посеяли, а через месяц выкопали и съели – очень кушать хотелось.
А тут – вот она физика, и сейчас немцы и американцы сделают технику – у них это быстро, не как у нас. И институт назван удачно – физико-технический. И физмех в Политехническом выпускает не физиков и не инженеров, а инженеров-физиков.
Однако успех почему-то не приходил. Если «осторожный пессимизм» первыми начали высказывать теоретики, то экспериментаторы, сначала в СССР, а потом за рубежом не могли подтвердить результаты, полученные в лаборатории А.Ф. Иоффе (и подтвержденные в лабораториях Сименса). Особенно резкой была критика Льва Ландау, аспиранта Физтеха с 1927 года.
Он считал, что длиной свободного пробега электрона нужно считать межатомное расстояние, а на этом пути набрать энергию, необходимую для ионизации, невозможно. Свои соображения Ландау в достаточно резкой форме излагал на семинарах Физтеха. А потом, тоже в довольно резкой форме – в прессе, сначала в советском, а потом и в немецком (интернациональном) издании Phys. Zeitschrift 1932 года. Сказать, что неверно в эксперименте или как его проверить, он не мог – в экспериментах и аппаратуре он не понимал всю жизнь. Ландау – гениального физика-теоретика – физиком в обычном смысле представить трудно. Его собирались исключить с физического факультета университета, так как он во второй раз провалил третий лабораторный практикум по физике. Делегация друзей – студентов и аспирантов Университета – упросила замдекана заменить практикум на что-нибудь другое, и Ландау дополнительно сдал два специальных курса математики в том же семестре, что для замдекана казалось маловыполнимым.
Математиком, однако, Ландау не стал. Может быть, ему не хватало для этого фантазии (как сказал Гильберт об одном своем ученике, ушедшем в поэты). Но Ландау правильно выбрал свой путь – нарождалась теоретическая физика нового типа, основанная на теории относительности и квантовой механике.