Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 59)
Девушка она была эффектная и декольте немаленькое – его вниманию удивляться не приходится.
– Что вы делаете?! – воскликнул Молотков – ведь это же шпаргалки – вы что, собираетесь списывать?
– А что тут такого – спокойно парировала Инка – у Вас ведь все списывают.
Молотков немедленно отправил их в деканат и не поленился позвонить туда лично (чем воспользовались те, кто еще не успел все перекатать с конспектов).
На беду Ины и Ларисы он попал на первого замдекана Синочкина (вторым был более шумный, но поддающийся уговорам Чечель, курировавший механический поток). Решение последовало незамедлительно – отчислить. Обеих![121]
– А меня-то за что? – проблеяла Лариса (вынуть шпаргалки она не успела, они были у нее под юбкой).
– За компанию. Не нужно с ней везде ошиваться.
(Я назвал этот эффект неявного соучастия синдромом Сусси и проявился он годом позже на военных сборах со мной и Шейнкманом).
Обосновал Синочкин свое решение тем, что мало того, что Инка разрушила веру в чистые помыслы студентов у Молоткова, но и «заложила» целый поток. Незачеты у Молоткова с тех пор стали частым явлением.
Аргументы Синочкина показались декану Джанелидзе убедительными, и он подписал отчисление.
При помощи Ларисиной тети девушки оформили академический отпуск и через год воссоединились с физмехом, окончив его на год позже. Инка появлялась в 422-й комнате, с Ларисой в то время связь была слабой.
Леня Смотрицкий – интеллигентного вида юноша, с тонким нервическим темпераметром и комплексом культурной незрелости. Вообще-то этот комплекс по-разному переживали (изживали) многие провинциалы, но у него он выражался как-то остро. Я тоже ощутил себя в Ленинграде провинциалом и избавился от этого чувства не раньше третьего курса (странным образом этому способствовало знакомство с питерскими геологами, для которых я неожиданно оказался гуру в культурной жизни родного города).
Сильной стороной Лени было умение сосредотачиваться, благодаря чему он хорошо сдавал экзамены.
Той же особенностью обладал и Славик Бочваров, советско-подданный болгарин со сложным бэкграундом. По виду совершенный мальчик, очень пригожий, одновременно смуглый и румяный, брюнет с большими глазами и ресницами. Застенчивый, но не робкий.
К старшим курсам он повзрослел; девушки перестали относиться к нему, как к мальчику, и он пользовался популярностью. Женился чуть ли не раньше всех, и мы с его женой рядом жарили картошку на нашей кухне, наискосок от 422-й комнаты. О его сложной судьбе надеюсь рассказать в следующих книгах.
Ну а теперь о погоде. Она, вместе с другими местными условиями, не позволяла мне оставаться в Ленинграде. Врач, определившая мой фурункулез как предвестник туберкулеза, узнав, что я из Киева, спросила о товарищах. Вся 422-я была тоже с юга и вся (пока еще кроме меня) была в той или иной степени поражена туберкулезом.
Фурункулез я заработал в связи с дефицитом солнца, кислорода и витаминов в сибирской экспедиции. Врач спросила, намереваюсь ли я остаться в Ленинграде.
Остаться можно было только в расчетных бюро крупнейших ленинградских заводов, чего я не хотел – там нужно было заниматься в основном прочностными расчетами. Врач поведала, что там обычно много женщин с детьми, которым в первую очередь представляют отпуска летом, и летнего отпуска, а значит солнца и фруктов, мне еще долго, как молодому специалисту, давать не будут. Останешься в Ленинграде сказала она, станешь, как почти все южане, туберкулезником.
Рисковать мне не хотелось. Мое ленинградское место «отошло» Лене Шейнкману. Поеду, куда пошлют! Комсомольцы-добровольцы… Родители одобряли – наберешься опыта в провинции, а потом, если вырастешь как профессионал… Не только я, но и они оставались наивными в отношении советской действительности.
Мудрый Владимир Константинович Кустанович посоветовал выбрать Чебоксары. У него там были высокие друзья, и он считал, что сумеет объяснить им, что выпускнику физмеха там делать нечего, и он (я) им не нужен, и я получу свободное распределение. Мы, кажется, были первыми, кому выдавали не дипломы, а только справки о защите дипломов, которые можно было обменять на дипломы (корочки) только после трех лет работы по распределению. Значки выпускника Ленинградского Политехнического (ЛПИ им. Калинина) можно было получить (за три рубля) сразу.
Разъезд 422 комнаты
После временного отсутствия Полянского ушел Саша Юн Санхо. Его женила на себе и опять не та – на этот раз фабричная девчонка. Саша появлялся в общежитии и даже платил за койку (3 рубля в месяц), но встречались мы не часто.
Жили мы уже втроем.
Юлика Владимирского привел Валера Косс. Был он тоже из Молдавии, из Бендер, с другого берега Днестра. Хотя все студенты родились при советской власти, но семьи из Бендер успели пожить еще при румынах (до 1940 года), что сказывалось на большем вольнодумстве их потомков. Позднее мне пришлось убедиться, что религиозность еврейских семей с правого берега тоже была выше. За Юликом этого не замечалось. Если он и был обрезанным, то не до такой же степени, как на фотографии: она просто отражает наличие только половины Юлика на сохранившемся снимке. В Батенинские бани он ходил каждый день – был у него такой пункт, пока ему дерматолог не сказал, что это вредит его волосам (шампуней тогда не было).
Он читал по-немецки и вообще «косил» под немца и делал это с удовольствием. Совсем непросто было прослужить в образе Швейка месяц в военных лагерях. Юлик приветствовал инициативу Джанелидзе, просившего вместо мата в коридорах института употреблять немецкие ругательства и научил им нас.
Хотя ГДР числилась в лагере социализма, но «барак там был повеселее», точнее информативнее. Издавалась литература по современной психологии, сексуальным вопросам. Юлик покупал ее в магазине «Международная книга» на Невском. Книги тогда стоили дешево – были доступны студентам.
Юлик знакомил нас с тем, что на Западе знали почти все. Запомнились цвето-тесты на черты характера, которые странным образом совпадали с тем, как тестируемые (в основном девушки) представляли себя.
Наша сексуальная практика, как мы узнали из этих книг, сильно отставала от известного там. Для нас все это оставалось теорией в силу тогдашних представлений, особенно среди девушек, о том, что можно и чего нельзя.
Дольше всех в комнате мы жили вместе с Валерой Коссом. Несмотря на то, что отличником он не был и, как и большинство из нас, переносил экзамены «по болезни», чтобы успеть к ним подготовиться, его интерес к математическому аппарату стал приносить свои плоды.
Первый раз проявилось это во время одной из сессий курсе на четвертом, когда к нам зачастила Инна Сусси.
Инна, побывав в академическом отпуске, несколько растеряла свою форму, пополнела. Приходила она часов в 10-11 вечера, одетая почему-то в модный импортный плащ болонья. Он служил ей вместо пеньюара, в котором на мужской этаж проходить было не с руки. Под плащом ничего не было, но Инна как-то этим не заморачивалась. Она договорилась с Валерой о консультации по матфизике.
Уверен, что Инна не имела никаких посторонних мыслей, несмотря на то, что время от времени плащ приходилось запахивать поплотнее – та или иная часть ее тела как-то стремилась высвободиться из-под плаща.
Валера просил нас из комнаты не выходить. Удивительно было то, что мы сами (в частности Юн Санхо, учившийся с Валерой в одной группе) к нему за разъяснениями не обращались, так как Валера, по нашему мнению знал, но объяснить понятно не мог. Кроме не совсем разборчивой фонетически речи, он начинал сердиться, если слушатель не понимал сразу, переспрашивал или возражал. Но Инну все это не беспокоило. Она в сессию держала вахту, сохраняя высокую на весь ее период концентрацию и, независимо от пропусков лекций, сдавала экзамены большей частью на отлично. Объяснения Валеры ее вполне устраивали, как и дружественная и комфортная обстановка в комнате, включавшая чай.
Но Валере ее посещения не нравились. Перед ее присутствием он, в основном некурящий, закуривал какие-то махорочные сигареты, посильнее Голуаза и, хотя и не выпускал ей дым в лицо, но особенно не церемонился. Он надеялся, что Инка не выдержит. Но не выдержал он и прекратил курение. А Инка спросила, почему он прекратил курить – сигареты так вкусно пахли. Продолжалось все это несколько «сеансов» и я не думаю, что эти сигареты сыграли роль в появившемся у Валеры осложнении после пневмоторакса.
Тогда Валера на время вынужден был покинуть комнату: лечение и операция пневмоторакса, но это длилось сравнительно недолго, и он смог сдать весеннюю сессию на третьем курсе.
Может быть, в эту сессию и произошли две истории с освобождением от экзаменов. Наш приятель и друг Валеры Кирилл Егоров славился тем, что мог по желанию поднять себе температуру. Валера подготовиться к экзамену не успевал и попросил Кирилла пойти в нашу поликлинику и получить освобождение вместо него. Записал он его на прием на фамилию Косс, наверное, снабдил и документом. У Кирилла времени тоже было не много и он, пока ждал, погрузился в конспект. Врач зафиксировала повышенную температуру и симптомы (которые в каждую сессию нужно было менять) и стала выписывать бюллетень. «Фамилия?» – спросила она. «Егоров» ответил Кирилл. Врач очень удивилась и еще раз переспросила, но Кирилл, отличавшийся прямодушием и честностью, подтвердил, что он действительно Егоров. «А кто такой Косс?» – спросила врач. Тут до Кирилла дошло, но было уже поздно. Была и другая история, когда освобождение понадобилось ему самому.