Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 61)
О Ните, дочери хороших знакомых его дяди, я знал, но он с ней нас не знакомил.
В комнате был порядок. Я уж думал, что случились «капризы». Но через пару дней Юра сказал, что он, как «честный офицер», обязан теперь жениться.
Первого января мы встретились с Ниной; до этого успели отдохнуть и привести себя в порядок. После прогулки оказались в кафе «Лакомка», которое с некоторых пор я предпочитал помпезному «Северу». Потом поехали к нам в 422-ю. Кажется, даже посетили танцы. Расставаться не хотелось, было уже поздно. Утром, провожая Нину пешком до общежития, я предложил ей руку и сердце. Конечно, я определенно был влюблен, но торжественных слов говорить не умел (как и другие «логические»), и все это было облечено в шуточную форму. Нина несколько опешила, но как бы приняла игру и дала согласие. Все это выглядело несерьезно, но «если я чего решил, выпью обязательно». С тех пор мы практически не расставались. Нина тоже влюбилась. Одним из индикаторов было то, что ей нравились мои шутки и анекдоты «по поводу». Смех у Нины негромкий, но заразительный и мы оба много смеялись.
Второго января я сказал Нине, что еще две недели назад заказал на пятого января видеопереговоры с Киевом, но Нина тогда особого внимания на это не обратила. Пятого числа она сказала, что боится и на телепереговоры идти не хочет. Мне пришлось применить все красноречие, чтобы уговорить ее пойти со мной. Один из аргументов оказался убедительным: «если тебе с мужем (со мной) не повезет, то с родителями повезет точно». Нина была сиротой (отец пропал без вести, мама умерла во время войны) и для нее этот аргумент был веским.
На экране появились родители, сестры и даже Лина Корешева – близкая приятельница родителей.
Мама сразу поняла, в чем дело и какой-то шуткой сняла напряжение. Включился и папа. Объяснять ничего не пришлось. Все всё поняли. Нину я успел представить, и потом разговор шел больше с ней. Нина понемногу оттаяла. Ее спрашивали, все ли она про меня знает, видела ли она мою редеющую макушку, были и другие подколы. До конца сеанса успели сказать, что ждут нас в Киеве. Но туда мы могли поехать только после четвертого февраля – на этот день была назначена защита диплома. А пока у нас продолжался медовый месяц. Официального заключения брака мы ждать не могли – очередь во Дворец Бракосочетания на свадьбы молодоженов была месяца на два-три, да и раньше, чем через месяц после подачи документов брак регистрировать было запрещено. Мы и так не хотели там «брачеваться» – марши Мендельсона шли серией и надоели. Заявление мы написали и нам выдали справку, что через месяц мы имеем право заключить брак. «Медовый месяц» мы провели в 422-й комнате. Хотя этот выбор и был вынужденным, место нас устраивало. Мы были одни, благодаря предупредительности Гены Ли и кого-то из старожилов (кажется, Юн Санхо), который еще числился в общежитии, но жил у жены.
Гена тоже вскоре женилсяК421. Из комнаты мы выходили без надобности редко. Завтракали в буфете типичной сарделькой с винегретом, стаканом томатного сока и булочкой. Кофе из гейзерного кофейника пили в комнате. На нашем этаже жил и Славик Бочваров с женой Люсей, с которой мы пересекались на кухне, находившейся наискосок от нашей комнаты. Там Дима Емцов и я «обучали» Нину «правильно» жарить бифштексы из нашей «Кулинарии». Тогда еще «Кулинарии» были в новинку, и мясо для бифштексов выделялось хорошее. Покупали там и витаминные салаты. Дима где-то ухитрялся добывать «Ахашени» или «Мукузани» и мы ужинали втроем под джаз из приемника «Октава» или магнитофона «Весна». Кроме Димы никому больше мы о нашей жизни не рассказывали, но народ что-то прослышал, и начались визиты. Без приглашения. Утром. Когда мы еще были в постели. Народ приходил с вином и закуской и из постели нас не выпускал. Все хотели увидеть Нину. Нина (жаворонок) стала вставать раньше и приводить себя в порядок к приходу гостей. Но тут и визиты прекратились.
В один из вечеров я пришел в комнату общежития Химфарма, где жила Нина. Кроме шампанского и торта из «Севера» я, кажется, ничего не принес, но девочки подсуетились и добыли винегрет, который тоже пошел на «ура». Кажется, от меня ждали большего – все-таки увел подругу «без выкупа». Но девочки были толерантными, и, хотя они теряли Нину, «отпустили» ее с добрыми напутствиями.
Диплом я уже практически написал, но он еще требовал проверки и согласования. Нине нужно было сдавать зачетную и экзаменационную сессии. Так что нам приходилось появляться в институтах.
Выходили мы и в «свет». Однажды Наташа Беляева, тогда уже Владимирская, пригласила нас с Ниной и Сашей Захаровым с модный ресторан «Приморский», где ее муж, кончивший корабелку, играл по вечерам на саксофоне в оркестре, который кроме танцев «лабал» там джаз. Муж и джаз понравились, ресторан – нет.
Бывали мы и в Доме Ученых в Лесном, который мне нравился своей домашней атмосферой. Там проводились встречи с актерами и некоторые вечера физмеха.
Из запомнившихся мне представлений был «Экзерсис» (Класс-концертК423) – урок балетного класса училища Вагановой, с концертными номерами в заключениеК423.
Не помню, как меня занесло на вечер корифея российского кино и театра Николая Черкасова. Его «все остается людям», от профессора Дронова, уже навязло в зубах, но он все же еще раз сыграл его как концертный номер.
Совсем другое впечатление осталось от вечера Алисы Фрейндлих. Ей в этом году исполнялось тридцать, но ее мало кто знал[124]. Выглядела она на двадцать два, светилась молодостью, счастьем, была в расцвете творческих сил и на пике своей театральной карьеры. Любимый муж и режиссер Игорь Владимиров ставил для нее пьесы; она становилась первой леди театра Ленсовета.
Свой талант она с блеском продемонстрировала. Даже в арбузовской советской пьесе-сказке «Таня» она играла так, что ее чувствам верили, а слеза, без всякой подготовки блеснувшая в глазу по ходу действия, переживалась всеми, особенно зрительницами, как сцена из реальной жизни.
Совсем другой предстала Алиса в «Пигмалионе».
Превращение цветочницы в леди из высшего общества сыграла легко и остро. И если Хиггинса играл Эстрин, то настоящим Пигмалионом, создавшим актрису Фрейндлих, был Владимиров, что она тогда признавала.
Эти совместно прожитые положительные театральные эмоции сблизили нас с Ниной и остались с нами.
Ходили мы и на свадьбы. Не самой пышной, но самой приятной была свадьба у Вовы Саранчука – он женился на милой девушке из скромной интеллигентной семьи. Двухкомнатная квартира, в которой происходила свадьба, была на Московском проспекте, почти напротив бывшего «Дома Советов», где потом в ящиках работали Горчаков и Гутман.
Приближалось время защиты диплома и мне с большим трудом удавалось находить время для него.
Защита диплома
Диплом физмеха: документ, удостоверяющий, что у тебя был шанс чему-нибудь полезному научиться.
Переписывая дипломную работу начисто, обнаружил, что экономическое обоснование не готово. Так как это был не проект, для которого имелись стандартные формы, обоснование пришлось высасывать из пальца. Хотя руководители видели основные результаты, но подписывать они должны были чистовик. После того, как я его переплел, захотел в последний раз проверить ошибки. И поспешил «домой».
Диплом лежал в импортном портфельчике из мягкой пластмассы, там было два отделения и гнезда для ручек. Кроме диплома, во втором отделении лежала бутылка «Саперави». Трамвай ушел из-под носа. Мороз был довольно сильный, и ждать следующего не хотелось. И я ринулся за трамваем до следующей остановки – она была сравнительно недалеко, у проходной ЦКТИ. Иногда удавалось добежать. Вот и тогда я мог успеть. Если бы не ком смерзшейся земли, мною не замеченный. Падая, я прежде всего думал о портфельчике, поэтому ударился довольно сильно. К сожалению, портфельчик удержать не удалось, он ударился о мерзлую землю… и раскололся на куски. На русские морозы его пластик рассчитан не былК425. Среди обломков лежал диплом, и на него стекало из разбитой бутылки «Саперави». С трудом поднялся, дохромал до остановки. Ждать трамвая не стал и на такси прибыл в общежитие. Стал срочно сушить диплом. Помогала Нина. Но даже её лабораторный опыт удалить пятна не помог. «Саперави» по-грузински значит краска. Все-таки в результате наших действий пятна побледнели и стали похожи на следы крови. Но пахли они вином. Переписывать 150 страниц текста с формулами, рисунками и структурными схемами мне очень не хотелось.
Пришел с повинной к Баргеру. Он покачал головой, поохал (я еще хромал и заклеил пластырем синяки и царапины на лбу) и разрешил диплом не переписывать. Полуэктов заметил, что диплома с таким приятным ароматом он еще не читал.
Нужно сказать, что прочли они его весь, судя по мелким замечаниям вроде запятых и описокК426.
Оба руководителя поставили отличные оценки.
Баргер, мне кажется, остался доволен работой. А от Полуэктова я получил предложение, в случае чего, поехать с ним в Свердловск. В ту пору он переживал нелегкие времена – развод и квартирный вопрос, трудоустройство молодой жены, возможные затруднения с защитой докторской, и необходимость пробивания для этого книжки. Все эти проблемы обещал решить Н.А. Семихатов из свердловского НИИ автоматики, разрабатывающего системы управления ракет для подводных лодок. Я как-то о предложении Полуэктова не задумывался, но тут пришел отказ от распределения в Чебоксары с мотивировкой: «по специальности устроить не можем». Не знаю, успело ли дойти до них письмо о том, что мне нужно не просто место в общежитии, а отдельная комната для семейных. После их отказа я дал согласие на Свердловск. Владимир Константинович (отец Марины) сказал, что у него и там полно друзей. Я написал и туда аналогичное письмо о комнате.