Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга вторая. Ленинград. Физмех политехнического (страница 58)
Таня мечтала о шведском отделении филфака университета, но папа сказал «нет», и она, проглотив слезы, поступила на физмех. Несмотря на тягу к гуманитарным наукам и искусству, Таня хорошо знала математику, что доказывала не только золотая медаль, но и отличные оценки на физмехе. Она была человеком ответственным и, кроме всего, не хотела подводить своего бывшего свойственника, профессора Талдыкина, который у нас читал математику на первых двух курсах. По моим наблюдениям, те, кто имел хороший математический бэкграунд, добивались больших успехов в языке и литературе – так что Таню, может быть, ждало блестящее будущее после университета.
Нам, и мне в особенности, повезло, что она училась у нас. Таня стала моим главным Вергилием в культурной и общественной жизни Ленинграда. От нее же я получил первые практические сведения о грузинских винах (см. главу Veritas in vinum bonum). Таня оправдывала значение своего имени: устроительница.
При поддержке старшей сестры Намирсы она приглашала нас в их благоустроенную квартиру на Кировском проспекте и делала многое, что позволяло бы нам почувствовать себя в Ленинграде не чужими.
Чаще всего именно с Таней мы ходили в филармонию и не только на концерты знаменитостей. Таня недавно вспомнила, что я усовершенствовал технику добывания билетов на концерты знаменитых гастролеров, билеты на них продавались по записи.
В силу открытости и доверчивости Тани ее склонность к брюнетам приводила порой к неприятным ситуациям. Одна из них произошла в Тбилиси, где родственник или сосед принимающей семьи задумал на ней жениться и даже получил одобрение матери, ни слова по-русски не понимающей. Резко Таня отказать не могла, но поставила условие переезда в Ленинград, что благополучно закрыло вопрос. Второй случай связан с Саидом (арабом с мехмаша), знакомым Юры Дражнера. Он даже один раз был дома у Тани и когда папа об этом узнал, Тане пришлось все контакты с Саидом прекратить. История с брюнетами закончилась благополучным замужеством.
Это произошло уже на последнем курсе, а на первых мы проводили много времени с ней, Галкой и Димой вместе. К сожалению, близость неизбежного расставания с физмехом и отдаления от друзей приводили к непредсказуемым эффектам. К сожалению, Таня разошлась с близкой подругой – Галкой Уфлянд. Как оказалось, навсегда.
Как лучших студенток, Таню и Галю распределили на практику в ЦНИИ «Электроприбор» – тогда НИИ 303. «Электроприбор» был вотчиной ЛЭТИ, но физмехи там считались Crème de la Crème. Начиная с первого – «крошки Вити» – создателя систем инерциальной навигации для космоса и ядерного щита В.И Кузнецова, академика и дважды героя соцтруда и кончая выпускником радиофизической специальности ЛПИ, начинавшейся на физмехе, тоже академиком и героем, генеральным директором Электрибора В.Г. Пешехоновым.
Незадолго до прихода в НИИ Таня спросила у Галки, знает ли та, к кому попадет, на что Галя беспечно ответила, что пока не интересовалась. Таня рассказала ей о том, что идет в хорошую лабораторию.
У Тани в «Электроприборе» работала сестра Намирса, посоветовавшая ей идти к Сереже Дмитриеву – тридцатилетнему талантливому завлабом, уже работавшему над докторской. Галя поинтересовалась у папы, кто такой Дмитриев. Яков Соломонович поговорил с Челпановым, который хорошо отозвался о Дмитриеве и рекомендовал ему взять Галку. Сергей Петрович не знал ни ту, ни другую и ему было все равно, но Уфлянда и Челпанова он уважал. Перед самым началом преддиплома Намирса сказала Тане, что к Дмитриеву идет Галя. До сих пор не понимаю, почему Дмитриев не взял еще и Таню. По ее словам, дипломники – год бесплатной работы – ценились, да еще и деньги за руководство платили, поэтому следили, чтобы ни у кого не было излишков. В любом случае девочки представлялись «кошками в мешке» – не всякая успешная студентка тянула работу в ящике. Кроме того возраст и замужество внушали подозрение, что дело может кончиться декретом в самый неподходящий для проекта момент (что с Таней сразу и случилось).
Так или иначе, Таня посчитала совершившееся предательством и с Галкой с тех пор практически не общалась. Комментарий Гали я на этот счет не помню, кажется, она и забыла этот эпизод, теперь, увы, безнадежно.
Одним из значений Таниного имени является «утешительница» и мы пользовались ее терапией. Но утешить ее в этом случае было некому – мы все уже «разбежались».
Галя Уфлянд значению своего имени (спокойная, тихая) соответствовала в ситуациях незнакомых – типичное поведение интроверта. В своей компании она раскрывалась и ее иногда острые комментарии удивляли своей неожиданностью. Она все время чувствовала себя не в своем возрасте – все принимали ее за пятнадцатилетнюю девочку, а она во многих отношениях была уже взрослым человеком. Ум у нее был скорее мужской. С ней интересно было говорить на мировоззренческие и другие мужские темы. После одного обстоятельного разговора мы с ней решили, что как бы ты не берегся, от судьбы не уйдешь. Поэтому всякие недомолвки и осторожности в дружеских разговорах и рассказах с (недо)выражением своего мнения только портят удовольствие от общения. Чему быть, того не миновать – и эта установка сработала – правда и времена менялись к лучшему и работали мы после выпуска в ящиках. Внутри них информация собиралась тщательнее, но и демпфировалась глубже: те, кто позволял себе больше, работали, как правило, лучше.
На первом курсе казалось, что личная жизнь Гали определена: Дима Лебедев из второй группы был ее постоянным кавалером: «и детям прочили венцы друзья-соседи, их отцы». Отцы действительно были соседями; связывали их и служебные отношения: наш профессор матфизики Николай Николаевич, и отец Гали Яков Соломонович работали в Физтехе, в отделе матфизики Гринберга. Мама Гали, Нина Ивановна, была всецело «за», мама Димы, кажется, считала будущий брак мезальянсом. Галя, сначала родителей огорчать не хотела, но чувств к Диме, видимо, не питала. Дима был красивый, но скучный. Яков Соломонович чувством юмора обладал, но сам «витамина смешного» не производил, а Галя остро почувствовала его дефицит ближе к концу учебы. Тогда она и обратила внимание на Игоря Долгинцева, который этот витамин вырабатывал и в большом количестве. Узнал я о ее интересе почти случайно (см. главу «Ну а девушки»). Через год они поженились. Галя, кроме всего, хотела сменить фамилию. Может быть, не хотела быть в тени или, наоборот, бросать тень на известную в науке фамилию Уфлянд. (О поэте Уфлянде тогда почти никто не знал). К сожалению, Игорь (из соображений экономии?) в институтском альбоме участия принимать не захотел и «не рекомендовал» это Галке.
В результате в лучший (суконный) ряд отличников нашей группы курсового выпускного альбома вместо ее фотографии попала моя.
Ну и last, but not least – мой друг Дима Емцов.
С Димой мы дружили с первого курса и сохраняем отношения более пятидесяти лет. Ссор и обид, благодаря его мягкому характеру, я не помню. Дима внешне изменился, много повидал и приобрел более мужественный вид. Но по-прежнему оставался мягким и приятным в общении… Про него немало написано в этой книге – мы и тонули, и горели, и блудили в тайге, так что имели возможность проверить нашу дружбу.
Если к себе я имел какие-то претензии в тех или иных ситуациях, то к Диме – никогда. Диму единственного оставили на кафедре и за его будущее, казалось, можно было не беспокоиться.
Несколько слов о тех, кто с нами не кончал, но поддерживал связь. Слава Бочваров и Леня Смотрицкий проучились с нами два года и на третьем перешили на физику изотопов, где образовывалась дополнительная группа. Ядерный щит требовал усиления. Требования к их анкетам, видимо, снизили, а оценки у них были приличные.
Инка Сусси и Лариса Шевикова пострадали от своей беспечности.
На третьем курсе мы проходили радиотехнику. Зачет был даже не по схемам, а по очень громоздким уравнениям, описывающим теорию действия полупроводников. Курс вел молодой розовощекий доцент Молотков. Он писал докторскую, и ему было некогда сидеть на зачете. Задав каждому задания, он удалялся, предупредив, что придет через час. Запрет на пользования учебниками был излишним – их еще не существовало. Обладатели конспектов лекций доцента благополучно переписывали уравнения, на одну строчку не помещавшиеся, иногда иллюстрируя их схемами из тех же лекций. Зачет, кажется, был даже недифференцированный – то есть без отметки. А если и с отметками, то ниже четверки никто не получал.
Инка по своему обыкновению опоздала. На час. Вместе с ней опоздала и Лариса Шевикова – они вместе проводили много времени, хотя круг знакомых у них несколько отличался. Молотков удивился: на его зачет, как правило, не опаздывали. Он посадил Инку с Ларисой за первый стол, а сам начал принимать зачет. Инка ознакомилась с вопросами и тут же из декольте вынула стопку листов шпаргалок. Молотков не заметить этого не мог – может быть, он вообще видел Ину впервые.